Димитрий Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся стишата изо "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены песнопения изо последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления да злости").

Сообщения об опечатках да прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а как и в отношении стихотворениях, на общество невыгодный попавших, принимаются не без; благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню немаленький кинозал, Где собрали нас, бледных равным образом вялых, — О, наравне неоднократно мы потом бывал По работе на таких кинозалах! И ключевой от лицом, во вкусе пятно, Говорил — равно как на застойные годы Представлял бы на музее кино "Амаркорд" или — или "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты в соответствии с белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — автор этих строк безвыгодный неволю".

Что после было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры нате скудном пиру… Я невыгодный знаю, зачем самовольно показал бы, Пробегаясь в соответствии с нынешним дням С чувством нежности равным образом отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что автор им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или избранные миги домашние — Тайных встреч равным образом что ни говори танцев, Или нищих на московском метро, Иль вояку от куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним в вечернее время на парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь во орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И убежденность на бурной судьбе, И вновь пятерых тож боле, Этот пора приглядевших себе По охоте, что-то вяще неволи.

И поэтому, крат уже тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, ась? желательно равно впредь, Бесполезные хныканье размазав, Выбирать да стойко терпеть Без побегов, обид да отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, аюшки? затем отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, аюшки? есть, с мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" не так — не то "нет" зависая?

Потому что-то наш брат молвили "да" Всем грядущим обидам равно ранам, Покидая сделано навсегда Темный трапезная от мельтешащим экраном, Где фигуры помимо лиц равно имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, никак не дождутся вовеки.

0. После

Так равным образом вижу подобье класса, Форму порядочно никак не за мне, Холодок рассветного часа, Облетающий кленок на окне, Потому что-то сентябрь возьми старте (Что поделаешь, автор готов). Сплошь букеты получи каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, преодолеть силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть равно вытянулись слегка. Вид примерных сынков равно дочек — Кто от косичкой, кто именно бери пробор. На доске — педагогический почерк: Сочиненье "Как ваш покорнейший слуга провел Лето".

Что ми высказать оборона лето? Оглянусь — равно передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, душноватый с тополей… Что ж, провел моя особа его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров каковой обгорелый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов который бронзовый — Не иначе, на танке горел. А что автор видал такого И касательно нежели сегодня расскажу — Кроме Крыма, безусловно Чепелева, Да соседки в области этажу? И узнать бы, на порядке бреда, Так ли ваш покорный слуга его проводил, Не учителя, что-то около соседа — Да сижу, по образу всегда, один. Все, что-нибудь было, забыл у входа, Ничего никак не припас во горсти… Это странное сезон года Трудно верно провести.

Впрочем, стану уже плакать соответственно чем я! У меня сызнова глотать слова. Были усики равно соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля да медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все как бы водится, по образу у всех. Дважды спасся с пистолета. Занимал чужие дома. Значит, целое сие было лето. Даже, значит, в отдельных случаях зима.

Значит, ужотко — сплошная глина, Вместо целого — каскад дробей, Безысходная такт — Все безличнее, совершенно грубей. А заснешь — равно тебе приснится, Осязаема равным образом близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой настроение скудеет. Осталось апотеций лишь…

Мой стиль скудеет. Осталось клейстокарпий лишь, Но вслед за него равным образом гроша никак не дашь. Теперь ваш покорнейший слуга понял, сколько твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как во студенческом пересказе, Где сюжетец двусмысленно гол, Ты обрываешь ветки равным образом связи И оставляешь ствол.

Он остервенело смотрится во роще, На сквозняке, во сосняке, Зато его проще Держать во руке.

И видишь — при случае аз многогрешный покину Все, изо что-что расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб дух моя невыгодный мешала Разбирать буква твои, — Это что-нибудь касается жала Мудрой змеи.

Что прежде угля, тем паче Пылающего огнем, — Это невыгодный входит во твои задачи. Что тебе на нем?

Ты паче сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен устои — Графит.

Он рукоятка — да для твоему труду Пригоден на самый раз. Ты был в силах его закалить на аду, И сие бы стал бриллиант —

Ледяная нежить, Прямизна равным образом стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И эпизодически позже всех мучений Я забыл сотрясение воздуха получай родном — Ты, вроде произвольный неподдельный гений, Пишешь сам, об себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея во руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, моя особа легкий место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, обрученица на ожидании жениха, След, кой во песке оттиснут, знак, впечатанный во известняк, Тот а повыжженный шахта (фрейдистов просят далеко не будоражиться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая внешний облик // сих 0 строк Лишь присутствие звуке чужого эха, в соответствии с словам остальной пустоты. // на "Последнем времени" нет Все устроенные не то протыкают меня рукой. Я отнюдь не ставлю себя задачи равным образом малограмотный знаю, кто такой автор такой. Я дыра, мы окно в лоне тьмой да светом, под покровом ночи равно днем, Заполняющее одежду — уделенный ми объем. Лом, оставшийся через прожекта нате штыки его перелить. Дом, кой построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья обольщение равным образом блуд, Потому что такое? мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет для углам, Притяженье бездны равным образом на хазе всегда рвет меня пополам, Обе правды в ми валетом, мы далеко не зол равным образом никак не милосерд, Я всеядный, амбивалентный впалый бес сверх примет да черт, Обезличенный перед предела, отнюдь не проделывающий видимых дел, Ощущающий свое останки лишь только на присутствии прочих тел, Ямка, выбитая на твердыне, дворняжка воздуха на толще льда, Находящий основание для гордыне во том, ась? целесообразно исключительно стыда.

Я дыра, отверстие на бастионе, дырка на бублике, плита на стене Иль проушина во двери (не не без; того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, что-нибудь во тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, какой-никакой протаял мальчик, жмущий для стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, икона бренности равным образом тщеты, Но попавши во мою окружность, нечто меняет приманка черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех в вы, Остающийся держи постели печать тела да головы, Я — дыра, пустота, никем безвыгодный установленное лицо, Надпись, выдолбленная во камне, для Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли гардеробная у пальто…

Оторвется ли фотомодель у пальто, Засквозит ли дырка на кармане правом, Превратится ли на существенное решето Мой бюджет, что-то был спокон веку дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть да кое-как, для живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо некто никак не дремлет, взять спишь, взять ешь, Ненасытной разрозненно таится на шубе, Выжидает, рвется во любую брешь, Будь в таком случае прорез на полу не в таком случае — не то дырка на зубе.

По ночам мигает во дверном глазке — То очнется лампочка, ведь потухнет, — Не побрезгует да дырой во носке (От которой, собственно, весь равным образом рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но равным образом сам по себе порой кажусь себе Неучтенной на плане дырой во кармане, Промежутком, брешью на чужбинный судьбе, А малограмотный твердым камнем на Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я прелесть для того слабых, угроза интересах грозных, Сквозь меня течет международный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет дата от дня Жизнь моя, клонясь ко своему убытку. Это мироздание подлатывает меня, Но в эту пору до сей времени для живую нитку.

0996

Жизнь сверх литературы, и так скучнее стократ…

Жизнь повыше литературы, пусть бы скучнее стократ. Все наши фиоритуры безграмотный стоят наших затрат. Умение воздвигать куры, художество уличных драк — Все перед этим литературы. Я что правда думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих на обложке банальностей равно подмен. Уменье вольготно курсировать во пахучей плотный возне Важнее уменья плавить пустословие для бледном огне.

Жизнь сверх произвольный удачи во познании ремесла, Поскольку возлюбленная зажиточнее названия равным образом числа. Жизнь сверх паскудной страшный ее вколачивать на строку, Как все чище части, кипящей на своем соку.

Искусство — тип сухофрукта, урезанный тяга да объем, Потребный только лишь тому, который невыгодный видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, малограмотный с непривычки забвенья приискивать на труде, Но в чем дело? вплоть до бессмертия на слове — бессмертия вышел нигде.

И на прецедент если на нашей братье отыщется единодержавно с ста, Который пошлет проклятье войне пера равным образом листа, И выскочит пошел вон изо круга во размокнутый мiровая инициативный — Его обниму, на правах друга, для плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены горние селения равно ад В огне веселых пожарищ, — а автор этих строк побреду назад, Где светит нехолодно равно нежаще небогатый необходимый планета — Единственное защита пользу кого всех, кому жизни нет.

0996

Послание для юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая по отношению надежности семьи, Забыв в отношении детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж вслед за сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже около что друга другими словами брата, — Они из улыбкой просят заходить, Но радуются недавно виновато.

Есть выбор: дом-гора равным образом дом-дыра. Нора, идеже звук пера да плачут дети. Что пишущий эти строки могу вас дать? А вы пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты от ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми довольно мешок лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я встречь воззрение ее бездонных глаз. Она безграмотный отведет их. Так равным образом выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О отечественный удел! — меня возненавидит.

Прости меня, что касается юноша! Прости! Не шляйся соответственно Москве, неграмотный бей бутылок, Сумей наложить лапу отчаянье на горсти И невыгодный бросай проклятий ей на затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их мастерство — глотку снимать на семейных ссорах, А отечественный линия — есть рукав И выжидать, эпизодически нам короче сорок.

О юноша! Найди порядочно сил Не закоснеть на отчаянье равным образом злобе, Простить ее, что автор ее простил, И передвинуть дальше, захромав для обе, Уйти с под своей смоковницей на каплющую тьму В сейчас ненужной новенькой "аляске" И намалевать питтакий тому, Кто дрыгает ножонками на коляске.

0989

Юность смотрит во телескоп…

Юность смотрит на телескоп. Ей смешон разделение детальный. Бьет энтузиастический озноб От тотальности фатальной. И поелику бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей немного мировые, Так что-нибудь в качестве кого ни назови — Получается во итоге Все в отношении дружбе равным образом любви, Одиночестве да Боге. Юность пробует парить И с сего чумеет, Любит бесчисленно говорить, Потому сколько далеко не умеет. Зрелость смотрит на микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — средь строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И никак не кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая бедственность век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит внизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает принадлежащий итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В мимолетный штрих, кратковременный вздох И на хорей четырехстопный. 0990

Мост

И до сей времени поют текст Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу шлепок дают И охоче ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И едва ни аза невыгодный читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся дружище прежде другом, И поют, равным образом кричат… а получи и распишись фолиант берегу Наблюдают вместе с брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками во бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я как бы прибор меж ее берегами.

Я как бы виадук меж двумя берегами врагов И невыгодный знаю труда окаянней. Я считаю, в чем дело? кто в отсутствии никаких берегов, А одиночный островок на океане.

Так стою, невозможное соединя, И в ми несовместное слито, Потому ась? со рожденья пугали меня Неприязненным одно слово "элита",

Потому что такое? ваш покорный слуга со детства боялся всего, Потому аюшки? ми сил невыгодный хватало, Потому сколько возьми книжка берегу большинство, А держи этом хватит за глаза мало…

И неграмотный ведь дабы там, получи одном берегу, Были беспричинно полоз решительно бездуховны, И малограмотный в таком случае чтоб тут, для другом берегу, Были что-то около уже вовсе безгреховны, —

Но от случая к случаю бери одном утопают на снегу, На другом наслаждаются летом, И абсолютно неудобоваримо получи и распишись книжка берегу То, в чем дело? элементарнее простого возьми этом.

Первый бережок всякий раз через второго вдали, И увы, сие случай непреложный. Первый прибрежье корят вслед за отрыв через владенья — Той, заречной, противоположной.

И рано или поздно меня ни капельки уверили на том, — А об эту пору понимаю, аюшки? лгали, — Я шагнул помощью реку убогим мостом И застыл надо ее берегами,

И совершенно ниже равным образом подалее мои берега, И вздыматься ми недолго, пожалуй, И кайфовый ми нежданно-негаданно видят врага Те, который пели со мной Окуджаву…

Одного пишущий эти строки да ни получи каплю осмыслить невыгодный могу И со страху на лице изменяюсь, — Что не без; презрением глядят в другом берегу, Как шатаюсь я, во вкусе наклоняюсь,

Как руками машу, равно сгибаюсь на дугу, И держусь для последнем пределе… А эпизодически моя особа стоял возьми своем берегу, Так почитай от уваженьем глядели!..

0986

Пригородная лепестричка

Снизу пшикнул суженный воздух. Люди вышли нате перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю сообразно привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет блудница — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился на чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница ото ожиренья хочет убежать во леса. Парень во рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке в виде "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, настоящий чуб, ненавижу эту руку в податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, ваша сестра мучительны весной! Над кустарником равно да- но над полоскою лесной — обычай безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и учтивый кому-то, так волкам, равно так через силу ль. В сих ветках оголенных равным образом возьми улицах пустых — горечь ветров раскаленных равно степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная шоссе безысходна да пряма.

Ветер носит лохмотья дыма, бьется во окна, бремя кусты. Носит пачку не без; маркой "Прима" да газетные листы, равно бумажку ото конфеты, выцветшую с дождей, и счастливые портреты звезд, героев да вождей, да пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний во пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох держи последнем слоге, вход, да выдох, равным образом опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И неравно даже, — мы допускаю…

…И если бы даже, — автор этих строк допускаю, — Отправить меня сверху Северный полюс, И отнюдь не одного, а из целым гаремом, И безвыгодный кайфовый времянку, а нет слов дворец;

И кабы ажно — в корне правдоподобно — Отправить тебя получи и распишись самый экватор, Но во окружении принцев крови, Неотразимых, вроде сто чертей;

И если бы даже если — ну, предложим — Я буду во гареме вдребадан ркацители, А твоя милость на окружении принцев крови Шампанским вспрыскивать в ананас;

И ежели инда — ваш покорный слуга допускаю, И неравно инда — основательно возможно, И буде аж — ну, предположим, — Осуществится оный расклад,

То всегда в одинаковой степени на какой-то прекрасный Момент — о, как бы симпатия бросьте прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И аз многогрешный побегу для тебе в экватор, А твоя милость ко ми — получай Северный полюс, И разок ты да я стартуем одновременно И вместе с равной скоростью побежим,

То, исходя изо законов движенья И безграмотный сворачивая вместе с дороги, Мы встретимся казаться посередине… А сие по образу присест равно хорошенького понемножку Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул на траве густой. Она глядит куда-то Поверх плотный травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока автор сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье нате крыльце, И долгие разлуки, И вечная — на конце. Пока ее геенной Пугает спертый ташкент — Мне снится спанье военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои безграмотный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся только лишь вещи, И запахи, равно цвет. Мне снится невыгодный разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И таковой малахитный Ковер по-под головой — С уходом во цветок защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог со ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, потеха бытия, — Сердце стонет, холодея: Как моя персона буду минус тебя? Как-то без участия твоей подсветки Мне глазеть сверху оный свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то вышвырнуть смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, павильон газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как моя особа буду на нем тогда?

Как ми от сим расставаньем, С сим холодом во груди? До весны вместе с тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, озорно старея, Век особый будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь вне меня? Как-то там, не принимая во внимание оболочки, На ветру твоих высот, Где листочек укрылся на почке, Да равно та чуть-чуть спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так равно вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь о мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя жилище — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, про Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я далеко не делал особого зла, весь говоря, Потому сколько такие дела, общо говоря, Обязательно требуют за мною некой идее, А идей у меня не принимая во внимание числа, вместе говоря.

Я лишенный чего просьбы никак не делал добра, суммарно говоря, потому почто приходит пора, по отношению ко всему говоря — Понимаешь, в чем дело? во житьё окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, весь говоря.

Непричастный ко добру равно ко злу, весь говоря, Я отнюдь не стану подобен козлу, вместе говоря, Что дрожит да рыдает, ото страха упав получай колени, О своих перед Тобою заслугах по-пустому говоря.

Понимаю своих врагов. Им равно что верно со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им да что правда со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я никак не вписываюсь на ряды, выпадая с парадигмы Даже тех страны да среды, который возьми знать меня породили, И во руках моих мастерок — что-то на ряду овощном фиалка. Полк, во котором таковский стрелок, обязательно терпит фиаско. Гвозди гнутся около молотком, основание кастрюли покрыла копоть, Ни в области пахоте босиком, ни на строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне инородный ненавистен запах. Я люблю себя свыше всех высших принципов, с взятых. Это лишь малая часть. Общий регистр был бы долог. Хватит названного — подпасть подина понятье "полный подонок".

Я равным образом самолично впредь до лишь допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел получай меня на гидроупор равным образом читал меня, так сказать книгу: Пряжка тусклая бери ремне, бери штанах пузыри равно пятна — Все отвратно ему вот мне! Боже, во вкусе сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников на школе — Но взываю, осатанев: даже меня бы который понял, что такое? ли! Человек — небольшой чин. Положенье мое убого. У меня отнюдь не менее причин существовать скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя приватизированный хвост, полагает, ась? по сию пору хвостаты, Но безграмотный так-то я, видно, прост, по образу просты мои супостаты. Оттого-то моей спине блистает своим отсутствием пощады со дня рожденья, И никак не пробовать состраданья мне, равно невыгодный выцыганить снисхожденья, Но равно гордости невыгодный заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я малограмотный Шмыга какой-нибудь, с целью до сей времени меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как бы буде бы всю жизнь прождал на казенном доме решения своей судьбы.

Мой времена тянулся коридором, идеже сейфы вместе с кипами бумаг, идеже весь круг дифрос скрипел с укором — из-за то, зачем ваш покорный слуга сидел далеко не так. Линолеум перед колорит паркета, скудный стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света твердый безжизненный свет…

В поту, во смятенье, держи пределе — кого автор жду, что хочу? К кому возьми очередь? К судье ли, для менту, для зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но ко двери сунуться невыгодный смею, доколь никак не вызовут меня. Из прежней жизни уворован вне оправданий, минуя причин, занумерован, замурован, с остальных неотличим, длительное время шорохам внимаю, в течение продолжительного времени скрипа двери жду — равно совершенно яснее понимаю, ась? приближенно но хорэ да во аду: ладони потны, обрезки ватны, после дверью ходят и стучат… Все буду ждать: куда ни на есть ми — на аид ли?

И никак не пойму, сколько сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю во заплеванном сортире не без; каким-то тихим мужиком, во дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — равно вижу до его усмешке, аюшки? ваш покорнейший слуга поуже почти, почти, почти, на правах он! Еще крошечку — равным образом автор этих строк ранее достоин глаза того, невидимого Бога, никак не различающего нас.

Но Боже! Как грудь дышала, в духе пела, бедная, в отдельных случаях ми секретутка разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — вместе с угрюмым лбом равным образом жестким ртом — еще у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой время учтен, прошит, прострочен, выше- трагичность сбылся наяву, финал с милости отсрочен — во отсрочке, во паузе живу. Но во узловой миг, когда, бывало, отпустят на сутки либо — либо двушничек — вроде безвыездно цвело да оживало да вроде кружилась голова, когда, благодаря вслед за милость, взмывая для небу за прямой, дух смеялась, равным образом молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины об благоденствие

«Я увожу для погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную дни покорливо влача, Я был обучен тщательно равным образом строго, Но парамнезия бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, что-то преувеличенно болит. Поэтому ваш покорнейший слуга помню этак немного. Но текущий хижина ваш покорный слуга помню. Замполит — Иль что его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит в противоречие молодца со плаката У стенки, перепуган равно стыдлив. Идет освидетельствование имущества. Одежду Мы сняли, осторожно разложив. Майор следит, безвыгодный спрятано ли между Солдатских ягодиц равным образом пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям не без; родными: нас отсюда Везут для соединенный пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак минувшее упаковала мать. На сборном пункте малограмотный случится чуда — Три дня нас будут тама мариновать, А потом расфасуют во карантины. «Одеться — равно умереть и никак не встать двор». Когда сызнова Нас выпустят отсюда, мгновение единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную проживание пройдя до самого середины — И ведь мы вспомню это: шаг, бросок — И я, глядишь, на троллейбусе, который Идет впредь до дома… Впрочем, моя особа невыгодный был в состоянии Всерьез нарисовать этого. Майоры Не любят шуток. Я но вместе с детских лет Во сне боялся тягу с своры. Держа во руке ратный нестандартный билет, В котором правдивый медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся получи ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш категория семо водили бери субботник. Троллейбус, грязноват равным образом грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, слабо бельма глядят И линия велят… Теперь мы опять — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять во июле, да сызнова восьмого, Здесь прохожу. И ми никак не тяжело Нести на хазу куль томатов мокрых (Стоял со утра, нагорело полкило). Меня бесхозный малограмотный остановит окрик. Сажусь на троллейбус. Тихо, что кайфовый сне, ДК «Высотник» проплывает на окнах. Немногое про счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не этак литоринх бездна радостей получай свете: В их спектре, небогатом да простом, — Солдатский юмор, некультурный равно здоровый, Добавка, перепавшая на столовой, Или письмо, — только об письме потом.

Сперва — по части Пете. Петя безграничен. Для многих повышение его уж привычен, Но необычен крепкий вес, И ажно тем, в чем дело? недалеко от ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают упоенный интерес.

По службе дьявол далек ото совершенства, Но во книжка находит высшее блаженство, Чтоб создавать замечанья во всем подряд, И для этому ранее трудней привыкнуть, — Но замолкает, если прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато на столовой трепет ему неведом. Всегда безграмотный наедаясь следовать обедом, Он доедает неуклонно изо котла. Он должно начальственным заветам, Но порядочно лениво… равным образом присутствие этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают от почтой, Любые разъясненья ни ко чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети в данное время праздник, Пришло письмишко ото девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек для подбородку И приблизительно отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая перед барашка, Мечтательно глядит для облака.

Все получилось точно, вроде на журнале, И Петя хочет, так чтобы целое узнали, Какие на нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, зачем Петя Таракуца Всех обогнал равным образом от этой стороны!

И некто с максимальной интенсивностью показывает фото, И вместе с ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя тонко повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать крата подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равно смотрят жутик в отношении Робин Гуде. Дежурный летеха нонче мил, По нашей роте спирт одиночный изо лучших, И бери экране ростом подо потолок лучник Прицелился во шерифовских громил.

Я думаю об том, в чем дело? весь автор сих строк братья, И однако равны, да всех хочу во хмелю я, — Ведь что-то около там, средь надзвездных стуж, Превыше облаков, густых равным образом серых, В сверкающих высотах, во горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный воин выгиб равным образом колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его ныне окружат? Играет вьюга занавесью куцей, И автор этих строк сижу во соседстве вместе с Таракуцей И думаю касательно том, что-то возлюбленный выше- брат.

0987

Никто еще далеко не станется пилить вены…

Никто еще отнюдь не станется разрезать вены — И реноме тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И ради мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни на дружбе, ни на любви, Никто сейчас безграмотный требует поэта К священной жертве — Князь мира от тобой, живи И радуйся! Тебе безвыгодный уготован Высокий жребий, сумасбродный распыл: Как как бы подлунный мир вот ми разочарован. Он отпустил меня — равным образом отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает получи и распишись разрыв, кидает на дрожь, Но во глубине души предполагает, Что твоя милость его на возражение перевернешь. Однако малограмотный найдя на тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь отдать пинка дворняге — Но, передумав создавать ей бо-бо, В ее глазах, на их сумеречной влаге, Читаешь далеко не «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как первоклассно было предварительно — Все ловишь получи себя какой-то взгляд: Эпоха получай тебя глядит во надежде… Но твоя милость отнюдь не волк, а семеро козлят. Я беспричинно хотел, чтоб общество со мной носился, — А симпатия из другими носится давно. Так девица подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее во кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня получай праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто сейчас безвыгодный ждет ото переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, равно на этом все загвоздка. Но сие мы могу перенести. 0994

Диалог

— Как наш брат любим себя! Как жалеем! Как бронируем полоса на раю! Как убого, наравне вот досада лелеем Угнетенность, разъединенность свою! Сотню единожды запятнавшись обманом, Двести единожды растворившись во чужом — Как любуемся собственным кланом, Как основательно его бережем!

Как, отчёт заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя сокрушенность пророчим И свою ущербленность храним! Как, последнее со страхом припрятав, Выбирая вождей равно связных, Люто любим своих супостатов — Ибо кто такой бы наша сестра были кроме них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равным образом зодчих, В вечном страхе, во холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как из неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша поделом — Усмехаться искусанным ртом, — Как наша сестра так-таки любим… — Друг друга! Это весь перевесит потом.

И чисто американские стихи…

И чисто американские стихи.

Друг издает студентский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления в отношении мире во мире. Студентка (фотографии безвыгодный видел, Но представляю: грива вплоть до плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые брюки — равным образом босая) Прислала энский текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, нате нежели задерживался взгляд Восторженный: ась? вижу, так пою. Безмерная, щенячья весть жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, аюшки? такое Банановый напиток; благодарен За то, что-то кулич иль, скажем,сигарета — Пока помимо примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу да слышу крики чаек. А поутру припек будит ленивый дом, Заглядывая на радужные окна. Сойду умереть и безвыгодный встать перистиль — дары флоры блестят росою. Тогда моя персона понимаю: подлунная кайфовый мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей уже неграмотный названа! Салат Из крабов; самочки крабы подо водой, Еще неграмотный знающие в рассуждении салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник да расставленный шезлонг… Помилуйте! Я также таково умею!

И — вроде кипит завистливая желчь! — Все сие бери компьютере; вместе с бумагой Опять но ноу проблем; равным образом во печать Подписано далеко не смотря — безопасный способ Поехать на регулы ко автору! Меж тем Мои братва сидят за коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А далее стучат Угрюмо получи и распишись раздолбанных машинках, И пьют кефир, да курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И по отношению трагизме экзистенциальном!

Да который они немного погодя знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы еллин увидел наши игры! Да, жалок тот, во колтун жопа нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться в рассуждении себя самом, Привыкши упрятывать особый пугающийся ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается во каждом магазине Загадочный в целях русского предмет: Футляр чтобы установки пользу кого подачи Какао раскованно во постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, лишь только с годами они равно знают О жизни! Не касательно сломанном бачке, Не что до метрополитен — последнем, что такое? еще Напоминает автору относительно шпротах; О нет,- насчёт бытии равно как таковом! Как рассудить? Быть может, после этого видней, Что, Боже мой, драма малограмотный во давке, Не на недостатке содержание да жилья, Но на том, аюшки? весь круг самолет невозвратим, Что дни кратка, в чем дело? тайная преграда Нам безвыгодный дает разлиться прежде конца… А все, аюшки? пишем автор получи сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, что-то чуток безвыгодный матерьяльной!

А нам запрещено верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем во ямбы да хореи. Последнее, сколько нам пока что дано Иллюзией законченности четкой, — Размер равно рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равным образом рассовать бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное приспособление кое-как В строй вогнать миропорядок И трезветь свет — иначе скончание — В безумной тьме египетской, на которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал но себя Пастернак…

Намечтал а себя Пастернак Эту гибель в подножке трамвая! Призрак женская благоверный человечества — смертоносный отметка — Отгоняя да сызнова отставая, Задохнуться со последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания провалиться лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это кризис миновал хныканье вдов, Материнской тоски равным образом дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот эфемерный уличный поезд предвечерний.

До того, как бы придется сводить Полюса на безнадежной попытке; До попытки себя внушить — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо лишенный чего греха умирать, Не гадая — пора,не час ли… Бедный экстрасенс неграмотный любил выбирать, За него на небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, который на всяком шагу виноват, Сразу сделались безвыездно виноваты. Умирать безвыгодный во холодном поту, Не получи дне, никак не измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, равно далеко не худшей ценою, Не на тюрьме, невыгодный своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где здесь жизни ревновать сладкой.

Здесь, идеже и оный и другой на всяком шагу виноват, Где должны наша сестра себя равным образом побратим другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит по мнению кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я далеко не в таком случае который боюсь умереть, А боюсь помереть некрасиво.

Блажен, кто именно белой в ночь за пьянки…

Лучше контия далеко не будет. И. А. Бунин.

Блажен, который белой под покровом ночи в дальнейшем пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, получи Мойке, бери Фонтанке Хоть вместе с кем-нибудь, — однако не чета бы из тобой,

Целуется, нонче зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И настроение сирени, белой равно лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век возле смерти, кончается эпоха, Я вытеснен на жалчайшую с ниш. Воистину — однако хорошо, который плохо Кончается. Иначе из нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим мокко варить…

Что нам делать, умеющим кофей варить, А безграмотный манную кашу? С сим домом нетопленным во вкусе примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим плеть в области шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки напоминающий запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке со немотой Говорить полиглоту?

Убывает численность сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — обернутый кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив по черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит легкость нищеты Безо всяких излишеств.

И общей сложности ненасущего мистический позор Наконец понимая, Я сейчас отнюдь не гляжу, как бы насквозь первый попавшийся узор Проступает прямая.

Остаётся ножом по части тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, да по мнению собственной кромсать кости, Если нетути слоновой.

Снился ми сон, мнимый всегда вы, любимые мной…

Снился ми сон, как бы по сию пору вы, любимые мной, Медленно бродите во сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, для стене прислоняясь задом Или уставясь во остановка из перспективой туманной.

Плачете вы, равным образом у каждой утечка своя, Но да возлюбленная — пробуждение общей печали, Общей беды, относительно которой безграмотный ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — безвыгодный отвечали.

Я ведь для одной, так для другой: расскажи, помогу! Дергаю из-за руки, требую — таки да нет ответа. Ладно бы бросили самую малость на ответ, как бы врагу, Ладно бы желчь запоздалая — нет, да далеко не это:

Машете всего рукой — отвяжись, говорят! Только тебя неграмотный хватало? И заново в соответствии с кругу Бродят, уставив бог знает куда невнимательный взгляд, Плачут равно в некоторой степени невнятное шепчут дружище другу.

Сделать, бессильному, ми ничто невыгодный дано. Жаркие, стыдные рев мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не целое ли тебе-то равно, Что происходит: невыгодный можешь помочь, что-то около далеко не лез бы!

Господи, Господи! Страшно напрасность свою Чувствовать — близко из чужеземный безысходной тоскою! Словно на единственных брюках приличных стою Где-то на метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите по части адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как а ми мурашки по коже ползают всегда Было себя показывать продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, пособничество свою предлагая — Ан бесполезно! Никто далеко не нуждается на ней. Жалость другая нужна да подспорье другая.

Помню, ми подина сматываем удочки покомканный микрофон подлетел, Белый, с пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — равно кружился у ног, невесомый.

Да равным образом безграмотный в такой мере ли ваш покорный слуга сам по себе предлагаю свою Жалкую нежность, слепую склонность безо ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь никак не слышали болтология "монета"!

Так равно брожу. А вокруг, погружаясь кайфовый тьму, Воет родная страна — на разоре, на позоре, во болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, отнюдь не пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б юношество знала равно сенектута могла…

Если б юность знала равно старческий возраст могла — Но далеко не знает, неграмотный может; унынье равным образом мгла, Ибо пробовать — означает безграмотный волным на переводе. Я равно самостоятельно ещё вещь могу потому, Что далеко не знаю общем в рассуждении себе, насчёт народе И свою неудобность нескоро пойму.

Невозможно соответственно карте вообразить маршрут, Где по правую сторону затопчут, влево сожрут. Можно всего лишь во пути выдолбить настоящий сноровка Приниканья для земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То лакомиться Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, сбрасывать вес по части краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, безвыгодный желать, безвыгодный жалеть, отнюдь не бздеть ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай отучиваться ото какой приглянется да любого И бежать, когда лишь только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай да твердей, народ наша задание — далеко не считая ни дыр, ни заплат для плаще, не любя, малограмотный зовя, малограмотный жалея, далеко не плача, Под результат выучиться неграмотный бытийствовать вообще.

Что-нибудь подобает готовить со смертью…

Что-нибудь нелишне готовить со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты держи то, чтоб неграмотный вздумалось об ней. Как ни мудрит, заступая возьми смену, Утро, — а воробьиная ночь по сию пору одинаково мудреней.

Двадцать семь разок я, глядишь, еще прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры во бессмертие кто в отсутствии ни в грош. Нет ничего, почто бы следовательно желаннее Жизни, — а со этим-то на правах проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам никак не оставил спасительной позы, с намерением эффектней бездействовать у стены. Отнял желания, высушил деньги И отобрал макроореол у войны.

Что-нибудь необходимо создавать со смертью, — бессчётно ли толку упрашивать ко милосердью, Прятаться во блуде, трудах равно вине? Все а ми лучше, нежели дичи перед сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я отнюдь не служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом равным образом шторой, Мы забывали относительно том, который умрем.

Ты а — второе, мои недруг, некоторый Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми покров равным образом застил ми свет, Ты, пробуждение адской утробы, Ужас неимоверный мой, с кого бы Рад пишущий эти строки смотаться равно туда, идеже нас нет.

Все допускается разжевать гадкий погодой…

Все дозволительно разъяснить гадостный погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить бери отцов бардак, Списать в перетруженный рассудок, На fin de siecle да в недугующий желудок…

Но разве до этого времени держи самом деле так?!

0995

богиня искусств

// Пришла да села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде возлюбленная прилетала чаще.

Как ваш покорнейший слуга подумаешь приходил на готовность! Стоило ей отжилить возьми лире, Стоило ей зазвякать получай цитре, Пальцами приветливо перебирая — Струны, распущенный читатель, струны. После безумных равно неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений симпатия шептала: "О, во вкусе твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так безграмотный умеет, возьми хоть постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией да гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме наравне высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как безграмотный боготворить перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые цедильня согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар равным образом томленье заднеязычных! Как, разметавшись, автор сих строк засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные зорька впоследствии бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую экстра-класс стихосложенья!)

И, залетев, симпатия залетала.

Через какое-то минута (месяц, Два alias три, от времени до времени полгода) Мне во подоле возлюбленная приносила Несколько наших произведений. Если но неожиданно случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, невыгодный найдя во близнецах различья, Я обещал, сколько более невыгодный буду.

Если мы изменял из другими, Счастья, понятно, безвыгодный получалось. Все выходило изрядно грубо. После того наравне (конец известен) Снова меня посылали для Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила побольше прочих) — Я невыгодный слыхал ни сотрясение воздуха упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, хозяйка измена Ей не насчет частностей была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут медянка симпатия подлинно обижалась И говорила, почто Н., пожалуй, Кажется ей, далеко не лишен потенций. Однако всё-таки искупали ночи. Утром, нет-нет да и пишущий эти строки дремал, уткнувшись В фортепьяно бедной машинки, гостья, Письменный кассореал приведя во порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: все еще целую — Все, вероятно, малограмотный что-то около печально.

Нынче симпатия прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая во прятушки — Нынче возлюбленная говорит ми "ладно", Как обреченному держи закланье. Тонкие сосиски ее, печально Гладя в мыле моего затылок, Ведают что-то, в чем дело? никак не знаю. Что возлюбленная видит, утомленно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся на плойка ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или вид былого Эдема? Там, идеже в бывалошное время бочаг вместе с лебедями, Домик ради уток, старичина бери лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче ерунда зона мира. Метафизические обломки Сваленной на кучу утвари, рухлядь Звуков, которым уж неважно, Где после этого согласный, идеже несогласный. Строчки сейчас отнюдь не стремятся ко рифме. Метры расшатаны, вроде заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается из-за оградой Усиком вьющегося растенья, Но, малограмотный найдя неважнецкий опоры, Ставши изо вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает изо Джойса. Да вдалеке, в пыльном газоне, Н., извиваясь равно корчась во муке,

Тщится выдумать новую позу.

0991

Футурологическое

Когда во огне переворота Россия встанет получи и распишись дыбы И постучит на мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда ото ярости горильей, От кирпича, ото кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда наш брат хныканье от губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет за Парижам Уже четвертая барашек — Что ми останется, осколку? Я, пребывая близ своем, Не эмигрирую, поскольку Куда что тяжкий для подъем: Я неграмотный умею обитать на Париже. Разлука ми никак не соответственно плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб невыгодный продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся на вертеп, Я буду уделывать переводы, Чтоб приобретать для хлеб, И, отлучен через всех изданий, Стыдясь рыданий близ жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся получи шею мне. Я сам по себе себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, зачем принимаю, Что понимаю шествие вещей, Найду предлоги к расплаты, Верша обычный самосуд… Мы безлетно были виноваты — За сие нам равно воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют наставлять для стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья равно злобы Я пропаду ни после пятак: Добро б вслед за что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — следовать без труда так! Не дав минуты оклематься, Меня обычно пригвоздят, Хоть автор бежал с прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому бросьте ми обида, Что моя персона никак не нашел ничего, Когда во какой-то секунда кошмарный Я успокоюсь на общем рву И пусть даже гибелью бездарной Аплодисментов безграмотный сорву! Прощай, незамужняя Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая обстановка — Так называемый народ! Опять заместо закона дышло, И награду песни протокол, И на смену колокола слышно, Как во драке бьется колышек в отношении кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — накануне одной, — Во век глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где лакомиться последняя раскованность — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, автор сидели вчетвером. Пустынный лбище был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода чуть-чуть рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, равным образом наползала тень. Фигурная чека запотела.

Федотовы до этих пор безграмотный развелись. От Темы для Семе невыгодный сбежала Тома, Чьи пара покамест отнюдь не родились И отнюдь не погнали Тому чтоб бежим твоей здесь малограмотный было изо дома. Бухтин невыгодный спился. Стогов далеко не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину далеко не увел какой-то тип. Сергей равно Леша также были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились пара от некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех равным образом голоса Неслись для пляж не без; ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но заверть стих, равным образом паруса висели.

Прибалтика до этот поры безвыгодный развелась С империей. всесоюзная здравница безвыгодный стал пожаром. Две начальник далеко не оспаривали власть. Вино равным образом пища покамест давали даром. Москва неграмотный стала стрельбищем. Толпа Не хлынула изо грязи на квази-князи. Еще далеко не раскололась скорлупа Земли, страны равным образом нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось далеко не очень. Я смотрел туда, Где моевка со криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку видимость тама невыгодный доставала.

Земля до сей времени неграмотный треснула. Вода Еще малограмотный закипела на котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы никак не плясали получи руинах. И автор сих строк вместе с тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум вне имени равным образом крова, Не плакали вот мраке да тиши Бескрайнего пространства ледяного

И невыгодный носились на бездне мировой, Стремясь обнаружить тщетно, запоздало Тот поворот, оный частность роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, в некоторых случаях я вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали всякий касательно своем И допивали таллинское пиво?

О нет, безграмотный тот. Но даже если данный день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, пигмоид получи причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было круглым счетом ужасно, приятный друг, Что малограмотный могло бы отлететь иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше крепко район теперь пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи около виде мангуста кто именно могли, разъехались кто такой куда. По ночам нате небе видна огненный змей — получай восточном крае, на самом низу. И целесообразно такое тихое лето, который расслышишь каждую стрекозу.

Я живу сам во деревянном доме, ваш покорнейший слуга держу корову, кота, коня. Обо ми сделано совершенно позабыли, за исключением тех, кто именно ни в жизнь безграмотный помнил меня. Что осталось на лавках — беру бесплатно. Сею ржица равным образом просо, давлю вино. Я живу, равным образом миг течет обратно, вследствие этого аюшки? выситься ему безграмотный дано.

Я еще неграмотный дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", да страницы ломаются по-под рукой. Приблудилась корова с деревни: забредет, поест, споет бери крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, касательно милом дружке несомненно строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят во жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равным образом висит беззвучье по-над полями равным образом надо обильно парной. В полудня простор размыта волнами зноя, цех молчит, травинкой неграмотный шелохнет, И прогалина его резное, сквозное в поляне светло, в духе фиктивный мед.

Иногда заедет благодетель Паисий, ась? живет присутствие церковке следовать версту, — Невысокий, круглый, со усмешкой лисьей, за привычке играющий на простоту. Сам себя попеняет вслед склонность для винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит сверху веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда это он постучит на калитку — все, зачем скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, чей некто их берет). Все малограмотный мне, неизвестным: еры так точно яти, ведь рисунок зимы, так фронтиспис царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, из Валентиновым днем, из Седьмым ноября.

Иногда получай тропе, почто давненько забыта и, безграмотный не поминай лихом меня, еще заросла б, Вижу отблеск в таком случае ли лапы, ведь ли копыта, а вглядеться, эдак может, равным образом птичьих лап, И ко опушке, для черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам изо нить стало бог знает кто да недвижимо смотрит, во вкусе моя персона живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился держи Вере, Устав с бесплодных страстей, Грушницкий женился для Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна ко влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, в чем дело? такого исхода Безвременье нам неграмотный сулит! Судьба тяжела, на правах свобода, Беспомощна, во вкусе инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит ото кольца равным образом венца: Финалы, в качестве кого правило, плохи, И выходец презирает отца.

Должно быть, лакомиться кое-что такое И во воздухе нашем самом, Что отрада тепла да покоя Не ладит вместе с угрюмым умом. Терпите равным образом Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился бери Кити И времена вошло во колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б автор разбились получай пары, Забыв для бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, я весь бы снесли, Когда бы получи Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но во Персию едет Печорин, И бессмысленно воровал Азамат, И климат сопатый черен, И композитор навек неженат. Грустить в рассуждении своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест в наших руинах Не вырастет новомодный Толстой.

Когда моя особа вернусь назад, ми полноте еще малограмотный надо…

Когда ваш покорнейший слуга вернусь назад, ми довольно еще отнюдь не надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, равным образом окно, во котором цветет закат, Мне будут чужды равно, в некоторых случаях моя персона вернусь назад.

С какою тоской не долго думая гляжу ваш покорный слуга в листья на лужах, На толстых, поперед самых очи укутанных, неуклюжих Детей, для дверной стая со объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, как бы ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, рай небогатый да вонючий — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, минуя гримас, лишенный чего горечи равным образом стыда. Они сейчас знают час, при случае ваш покорный слуга вернусь сюда.

И моя персона вернусь, дотащусь. Вползу, в качестве кого подъём возьми отмель, — Не для каких-то чувств, а всего лишь показать, ась? вот, мол: Чужой, в духе чужая боль, усохший, что бесконечный жид, Отчетности ради, зачем ль, отметиться тут, что-то жив.

Лет пятерка пройдет либо шесть. А может, равным образом двадцать со лишним. Но целое сие на этом месте наравне убирать пребудет, убей меня гром Всевышним, — И сквер, да дитя, равно мать, равно окна, равным образом листопадение — Все полноте послушливо ждать, на срок аз многогрешный вернусь назад.

Да, добро мудрее нас. Я сие прочту в взгляде Оконном, на нимб око двухлетнего, во листопаде, И всего лишь слепая власть, сколько гонит восвояси стада, Чтоб жребий мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, при случае назад, сожженный, вернусь с ада, — Мне хорош хоть куда ад! Мне достаточно сделано малограмотный надо! Мне требуется теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но моя персона потеряю вас, несчастные ваша сестра мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда мы равным образом куда- вот сне, на правах всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, на правах протуренный щенок, Из собственных ли дверей — во открытый воронок.

Счастья отнюдь не полноте

Олененок с гордостью ощутил Между двух ушей двойка бугорка, А лисенок притащил во нору Мышь, которую некто лично поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, во прихожей разыскивай шляпку. Ветер объединение лужам бежит да апрельскую крутит Пыль объединение асфальту подсохшему. Счастья далеко не будет.

Счастья отнюдь не будет. Винить ни живой души безграмотный пристало: Влажная желтозем застыла равным образом формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли не без; тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, ликующе — все, в чем дело? угодно,- Счастья неграмотный будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний пожилой подобен гаданию вместе с воском:

Жаркий, на воде застывает, равным образом плачет гадалка. Миг в ряду жизнью равно смертью — умрешь, да малограмотный огорчительно — Больше далеко не достаточно единственным нашим соблазном. Сделался умственные способности стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, из-за кромка желать сверх толку… Жизнь наша достаточно подсматривать на каждую щелку. Воск затвердел, никак не давая прямого ответа. Счастья малограмотный будет. Да, может, равно для лучшему это.

Вольному воля. Водан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, некто Востоком Тщится забросать пустоты. Никто безвыгодный осудит. Мы-то вместе с тобой сделано знаем, что такое? счастья отнюдь не будет.

Век выше- вошел во колею, ему-то что для расчетам. Мы-то неграмотный станем выпрашивать послаблений, а зачем там Бьется, трепещет, малограмотный зная, далеко не видя предела, — Страх ли, предположение ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, равным образом чавкает тина подо стопою. Чет не так — не то нечет — безвыгодный нам сердиться со тобою. Желтый трам дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья отнюдь не будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики равно снобы…

Все сии мальчики, подпольщики равно снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы да хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства с целью искусства, Как бы на полете всю с дороги почти откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, что-нибудь почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, равно "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями не без; фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, черт со ним равно шатким, Все смертолюбие да ко ближнему вражда, Все их соития по части лестничным площадкам, Все их бездомие да лживая нужда,

Все сии мальчики, весь девочки, целое детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что подстава крайнее равным образом крайнее эстетство Одной косичкою круто заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем рядышком правильны, бледны да неказисты Казались другие — такие, по образу уж на что я, —

И идеже об эту пору они? В каковой в эту пору богине Искать пытаются изъянов равным образом прорех? Иные замужем, отдельные люди держи чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, понапрасну перебродили, Минуя молодость, шагнув во нищенский быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен равно Борхес позабыт.

Их соблазнители, по части коих тогда невыгодный пишем, В элиту вылезли перед хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно присмотреть равным образом нежели питать гостей.

Где сии мальчики да девочки? Не слышно. Их нокаут волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, относительно Господи, далеко не вышло Из них, уничижительно глядевших нате меня.

Се звезда всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности далеко не надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да отсутствует же, Господи! Хотя вместе с какою злобой На них пишущий эти строки пялился, подспудно для ним влеком, — И то, во нежели виделся во времена оны тракт особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что-то же, радуйся! Ты прав не без; твоею честной, Серьезной службою, — со всем, бери нежели стоял. А по сию пору а верилось, в чем дело? неведомый неизвестный Им уход виделся, какой-то лейтмотив сиял!

Ан слыхом не слыхано выхода. Ни на пирушка судьбе, ни во этой. Накрылась истина, во поражение уводит нить. Грешно завидно бездомной равно отпетой Их доле сумрачной, грешней надо ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни на отдалении. А по сию пору но равным образом сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь из надеждою: так например твоя милость скажи после нас!

С них спроса отсутствует уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, собой для лицу со словом Один останешься следовать всех сохранять ответ.

0995

На неосвещенный мозаика во июне получи и распишись рассвете…

Мы детвора победителей. М.Веллер

На оттеняющий разводы во июне получи рассвете, На осененный двор, идеже бабье да дети, На облачную сеть, нате лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов от кипящей серой, Ночевок почти мостом, пробежек лещадь огнем — Могли черкать касательно томище равным образом о во всех отношениях ином.

Кто пальцем задевал струну, хоть б воловью, Кто во жизни срифмовал пусть бы бы рождение из любовью, Кто пелена даже время аннектировать — снова отнюдь не поперед конца Того прижала пясть верховного творца.

Да ась? медянка в дальнейшем слова! Признаемся на итоге: Всем равные компетенция бери дни вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те равно ребятня тех, кто такой выжил вопреки.

Не лучшие, что касается дудки! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая шейка — Иль окаменелый топор, окованный на металл, Где кумачевый сердце во дни оны рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов да хижин, Мы лучший национальность — народ, который-нибудь выжил. Один с десяти удержится, на игре, И нам ли предложение принуждать по части ему посчастливилось да добре!

Те, у кого до самого лир отнюдь не доходили руки, Извлечь изо них могли божественные звуки, Но беспричинно в качестве кого их искони списали на кость да хлам, Отчизне предначертано слушать для нам.

А первейший изо певцов взглянул равно убедился. В безумии отцов — равным образом ни для лепту отнюдь не родился, Не прыгнул, по образу во трамвай, на невинное дитя, Свой смирный елисейские поля вслед за лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как любой немаленький поэт, тему отношений из Богом // дьявол разворачивает в духе тему отношений из женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную получай мороз. Кошка надеялась, зачем понарошку, а оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, по-под каждою крышей нате свете лишние кошки свои. Кошка изводится, отнюдь не понимая, который после чужие места: Каждая третья шабровка — хромая, отдельные люди — лишенный чего хвоста… В этом возлюбленная разберется позднее. Ну, а пока, во январе, В первоначальный а число симпатия горазд грязнее всех, кто такой живет нет слов дворе. Коль прозелит неграмотный прошел испытанья — безвыгодный отскребется потом, Коль безграмотный сумеет оторвать пропитанья — горазд бесплатным шутом, Коль невыгодный усвоил условные знаки — достаточно изгоем вдвойне, Так что, рано или поздно ее травят собаки, кошки в их стороне. В начальный но число возлюбленная скажет дворовым, вспрыгнув нате отбросовый бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов равным образом собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже возлюбленная бродит? Пора!— К ночи после нею вернется домовладыка равным образом заберет со двора. Мы, мол, безвыгодный ровня! За вами-то никогда по течению безграмотный удовлетворительно человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать на парадной вовек! Вам-то на веки вечные — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, аюшки? оставил меня! Поскорее снова-здорово меня забери! Вот, коли вкратце, потуги ответа. Спросишь, шаль теребя: «Как твоя милость живешь минуя меня, вообще-то?» Так равным образом живу не принимая во внимание тебя — Кошкой, обученной новым порядкам на холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают возьми пища матери наперебой. Видно, сейчас автор равным образом Богу далеко не нужен, буде оставлен тобой, Так что, в некоторых случаях затихает украина на смутном своем полусне, Сам никак не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких равным образом странных вещей, Бросив блуждать на провалах равно безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки равно правила, здесь, идеже чужая возня, — О, чтобы что твоя милость оставил (оставила) на этом позоре меня?! Ночью до сей времени кошки особенно сиры. Выбиты совершенно фонари. Он, что такое? бог знает когда изгнал с квартиры праотцев получи и распишись пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все но быстрее вернется вслед мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, близ виде этой, дикорастущей, И этой садовой, во складках полутеней, И всех, создающих проформа райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся ради ней, — Я думаю, твоя милость можешь ранее оставить Свои, таково сказать, ужимки да прыжки И ми в конечном счете бесконфликтно предоставить Не в рассуждении тебе чиркать мои стишки. Теперь, нет-нет да и на тоннеле невыгодный в большинстве случаев света, Чем духа искусства во цирке шапито, Когда со мной успело выдаться это, И то, да по причине тебя субъективно — то, И мы растратился на ругани, чрезвычайно слышной — В надежде держи взгляд, получи отзвук, так например возьми месть, — Я знаю, ась? инда зрелище кошки от мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, что-то есть. Несчастная наклонность глядится раем Из бездны, сколько ныне меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость общий малограмотный берешь меня во расчет. И извольте бы! Не мы единолично для свете Молил, ругался, плакал получи крыльце, — Но сии до этого времени ловушки, приманки эти! Чтоб постоянно непропорционально пристукнуть меня на конце! Дослушай, неча тут. И скажешь прочим, Столь щедрым получи и распишись закаты да цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете бытийствовать свободны — твоя милость да ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил изо ложного стыда? А, иди возьми все хорошо стороны стоит, усата равным образом полосата, — Отчизна-мать; дайте ее сюда! Я знаю сам: особая приятность — Затеять праздник кругом одра. Но принимать предел. Вот сего — невыгодный надо, Сожри меня минус сего добра. Все, все, что такое? хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми малограмотный удариться во что тебя вслед сие — И делай, зачем захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, да точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна вопрос разлук С переходом во пасленовый равным образом кабак.

Но безграмотный тронет меня данный снег, Этот зазимье равным образом пахтанье твоих ног. Не родился до сей времени человек, Без которого мы бы никак не мог.

0.

величественный — август, мои месяцочек — анапест ! Так тепленько неграмотный когда-то давно. На скамейке стирается надпись "Алексей знак Наташа равно"…

Над ручьем ветерок повевает, Есть независимость и, на общем, покой. А счастливой любви далеко не бывает. Не иногда отнюдь никакой.

0.

Мне снилось, зачем твоя милость вернулась, равно моя особа простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а вдогон легли во постель, И моя особа прошептал, задыхаясь, ранее на постели:

"А этот-то во вкусе же, этот?.." — нет слов сне, да то Я помнил по отношению нем, как бы вину далеко не предать забвению давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А ну-кась их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, до второго пришествия позже лежу получи спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью в рассуждении том, что-нибудь спишь малограмотный одна; закачаешься сне Не вот меня, а кабы видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, черт от ним как например изгой,- Но не без; рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь на единокровный подворотне, Жил, во вкусе тысячи, думал, по образу сотни, —

Но отнюдь не прячется шильце на мешке! И жуешь нате своем пятачке Черствый пища дисковый обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все сильнее нас, который позабыл об смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой автор рано закисли И во всяком случае как прежде горды.

И сам по себе я, хлебогрызка положив получи и распишись полку, Все во пирушка но ступе ожесточение свою толку И усмехаюсь, наблюдая во щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого безграмотный держу вслед врагов. Побратимов ми равно как малограмотный надо. Все автор сыны Земли с разных кругов Повседневного общего ада.

И не без; привычною дрожью во ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, автор равным образом во тех а кругах, Просто ваш покорнейший слуга наперекор стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, свежесть какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он да во предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно проживать во моем доме Тем, который безвыгодный любит меня.

0.

Все нам кажется, что-нибудь мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти никак не избудет, Ибо более нас самих Нас сам черт с ума испражниться по мнению ком никак не будет.

0.

Все сказано. И даже если античный Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И отчего — безвыгодный бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе равно ворожбе, Срывались во бездны, на гуща залезали… Пиши, приятель, токмо по отношению себе: Все остальное перед тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный непонятный галдеж. Мне из тобой-то тебя безграмотный хватает,- Что а будет, нет-нет да и твоя милость уйдешь?

Вид на окошко: барильет водостока, Ветки, галки, бельецо получи ветру… Мне равным образом здесь-то еще одиноко, Что но будет, в отдельных случаях мы умру?

01. Из рассказов насчёт новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — всего татарам. Старые народ идут до костям, Новые люд — до старым.

В стае соратников безучастно мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места получай этой Земле. Это равно поглощать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя непоправимо руками… Н.А.Некрасов.

Что автор этих строк делал? Орал получи и распишись жену И следовать всей этой скукой равным образом злобой, Проклиная себя равным образом страну,

Ждал некоторый жизни особой.

Не дождавшись, со стыдом подох, Как оно равно положено в соответствии с штату веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя не катит руками.

03.

Все больше верится надежде, Все не в подобный мере значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все лишше смахивает на.

И выше- команда безграмотный так аюшки? выбит, Но остается не принимая во внимание знамен. Читатель ждет контия рифмы "Выход", А отправиться не возбраняется всего-навсего вон.

04.

Друг друга я любили. Мы насморком болели И в силу того что сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись наперсник об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы и оный и другой задыхались, союзник друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки на осенней лихорадке, В лесах бродила чернотроп — чахоточная дева, По желтизне багрянец, некрепкий румянец, И арша что-то около синело, в духе как во будень последний.

05.

Выйдешь на Морана — заблудиться несложно, Потому что-то получи и распишись улице снежно, Потому что такое? после окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — да сгораю бездымно, Без печали, минус горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само по части себя да далеко не ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" перевода нет кардинально новый вариант.

Песенка по части моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится для смерти — да я, равным образом ты, И привязанность моя. И вокзальный зал, да хвалебный экран держи его стене — целое стремится ко смерти, да однако важно бери одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится ко смерти — равным образом тот, равным образом та, И страстишка моя. Ни надежд возьми чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому отнюдь не светит после этого ничего, Как любви моей.

Тот круг звучит, что скрипичный класс, возьми одной струне, И девчонка ходит в противоречие касс От стены для стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как склонность моя.

Стихи в отношении принцессе равным образом свинопасе

Над пейзажем вместе с с прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка пред дворцом, На которой крестьяне, дамы равным образом кавалеры Поздравляют героев не без; венцом да делу концом,- Над счастливым финалом, тот или иной спокон века во запасе У Творца на его поэтической ипостаси — Единение душ, мультилок отдался ключу — Над историей по части принцессе равным образом свинопасе Опускается занавес раньше, нежели аз многогрешный хочу.

Поначалу принцессе нравится сердце навоза, И навык выходить вместе с ранья, равным образом штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, на срок симпатия неграмотный своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента приникнуть ко земле,- После крем-брюле очень хороша краюха, Но от последней резко свербит нате крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, ну да завоет басом: "Показать вам, что справляться со правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому ваш покорный слуга народ! У народа близкие порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А ну-ка вперед!" Он заснет, а возлюбленная втихаря соберет манатки И вернется ко принцу, да идеал ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, оттягивать относительно запас… Свинопасу, во общем, безвыгодный круглым счетом поодаль вплоть до принца: В родословной у каждого принца питаться свинопас. Обрастет брюшком, перестанет делать расчёт доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отымать ключи И ворчать, почто народу да бабам вредны свободы. Принц наймется для нему приказчиком ради харчи.

Есть равным образом беспристрастный путь, самый достоверный. Ведь отнюдь не весь ж плясать, никак не до сей времени голоском звенеть. Постепенно свыкаясь не без; навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — гений чистой красоты начнет свинеть. Не прямо-таки свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — неграмотный твоя милость ее сочинял. Это лучшая изо развязок. И вконец подло Называть безнадежным таковой безопасный финал. Муж разлегся держи солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, если заявляется вот хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а возлюбленный утешит: "Успокойся, милая, аз многогрешный фактически тебя люблю!"

…Хорошо ми шататься от тобою объединение кромке леса. Середины нет, а с крайностей Бог упас. Хорошо, что-то ты, несравненная, невыгодный принцесса, Да равным образом я, твой в свой черед хороший, безвыгодный свинопас.

Вечно крестоносец уводит супругу у дровосека, Или аристократ сведет батрачку у батрака… И полоз всего лишь когда-никогда калеку любит калека, Это смахивает нате любовь, согласен равным образом ведь слегка.

0992

Вся склонность прошла на чужих жилицах…

Вся привязанность прошла во чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, можно представить нищих На краю деревни нате ночлег. Как ужасна покой чужая, Как недвижный пятый океан во ней горчит! В ней хозяин, пусть даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, на незначительный квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На светильник — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира позывает свежей хлоркой — Газовой атакою возьми шкаф; Табуретки, выстроившись сообразно три, Топают да харчи теснят вместе с торца, Позабыв об гнете равно присмотре В месячные отвалившего жильца… Но равно как лишь только отпирка на замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, на которой весь безграмотный наше — Даже твоя милость во вкусе примерно безграмотный моя, Где окатит дрожью любой шорох, Где вслед во всем следит скрытый с взора глаз, — Позабыв что до собственных раздорах, Вещи ополчаются держи нас, И около их безжалостным надзором Обнаружит от кражею родство Наше благоденствие бедное, во котором Все да таково от введение воровство. А нет-нет да и во разгар, по образу согласно заказу, У дверей домовладыка позвонит И после то, что такое? отперли невыгодный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И примерно с отвращением заберет — Дай мне, Боже, казаться прилично, Даже во майке спиной наперед. Был ваш покорнейший слуга на мире, наравне во чужестранный квартире. Чуждый обстановка распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы моя персона любил кого-нибудь. Солнце ми с милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б в этом месте была моя хауз — Вещи во ней стояли бы никак не так. Шкаф неграмотный смел бы ящика ощерить, В кухне бы безвыгодный капала вода, И остановка бы — смею вам внушить — Тоже выходило невыгодный туда! Господи! Пред тем, в качестве кого занять обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, аюшки? аз многогрешный оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, я плохие работяги! Видишь, в качестве кого бедны мои труды: Пятна слов получи простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И в отдельных случаях твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, сколько какой угодно потере, В сущности, стоимость невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть изо плоти, зажать во горсти, Господи, один момент напоследок: Дай себя на метода привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя безграмотный встретил, даже неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, коли твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То во толпе мелькая, так наравне на полночь Звоня ошибкой. Где тебя автор видел? В подземный дворец ли нищем, В окне горящем? Сколько ты да я доброжелатель друга за свету ищем — Все отнюдь не обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколечко ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни во той, ни на этой, Но дразня на каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как во сахар влага. Сердце мое пусто, подсолнечная глядит тускло. Это в благо: Может, эдак равно паче — касательно тебе пети, Спати со любою… Лучше без участия тебя ми страдать во свете, Нежли со тобою. 0993

Он приближенно ее мучит, в духе предлогом растит жену…

Он беспричинно ее мучит, что предлогом растит жену. Он ладит ее по-под себя — почти приманка пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И видишь симпатия приручается — тем верней, что я безграмотный можем бесконфликтно впялиться равным образом ропщем. Она но видит умереть и безвыгодный встать по всем статьям заботу что до ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он приблизительно ее мучит, дрючит, костит, честит, Он в такой мере ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он в такой мере ее мучит, на правах как жену растит. Но некто отнюдь не изо тех, который женится, — сие ясно.

Выходит, до этого времени сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — перламутровый крик тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, цельный декор, Приходы, уходы равно оставшийся мильон терзаний.

Так учат кружить обреченных нате нищету. Так учат наследного принца просиживать нате троне — И знают, почто будущие времена кресло разнесут во щепу, сперва разобравшись от особами царской крови.

Добро бы в нем далеко не клиновидно сошелся свет И безвыездно сгодилось со другим, держи него похожим; Но на том-то весь да беда, аюшки? похожих нет, И некто ее мучит, а пишущий сии строки сносно никак не можем.

…Но может быть, весь дрессура подходит ко тому, Чтоб за позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет равным образом довольно равна ему, А значица — непобедима, неуязвима?

И целое с целью того, чтоб отринув камень преткновения родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она перед него доросла — равно переросла, И перешагнула, равным образом засим пошла железной?..

А некто останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не где-то ли равно Бог испытывает меня, чтоб произвести себя подобным — да устраниться, Да целое отнюдь не выходит?..

Кое-что равно в настоящее время хватиться чего малограмотный спешу…

Только ненавистью позволено вызволиться через любви, токмо огнем равным образом мечом. Дафна Дюморье

Кое-что равно днесь помнить далеко не спешу — В основном, в духе мелочёвка догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, в духе бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться коварно ко мне. Это отвращение воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только ксенофобия может — власть Дюморье — Разобраться вместе с любовью согласно полной программе: Лишь небритая злонравие во нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана во точке прицела, Неотрывно, безоглядно прикована для ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми совершенно сие выжечь, отослать получи слом, Отыскать червоточины, выведать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, сколько объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные полоса сокрыть мелочами, Чтоб предать забвению касательно блаженстве да нести в сердце одни Бесконечные пытки не без; чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я добро равным образом гостиницу эту поджечь, Потому что-нибудь подворье лишне помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — ни ложки ми далеко не жалко. Через година приходи повидаться со мной. Так глядит получай убийцу бесплодная глазница Или во вымерший, испаленный место чумной Входит путник, сделано малограмотный боясь заразиться.

0995

Как-то флегматически моя персона вышел с ада…

Как-то со спокойной совестью автор этих строк вышел изо ада, Ужас распада несомненно перенес. Только днесь заболело, равно как надо. Так ваш покорнейший слуга равно думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — сейчас настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно говорить громко — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, что ли бы муку разрыва Снес я, при случае бы никак не впал во забытье, Если бы благосклонность твоя невыгодный размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, вроде сокол. Перекатною голью Гордость последняя во альт скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, невыгодный этой ли мукой Будет соответственно смерти скучать душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя по-над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая изо защит, — Все, почто служило подобьем наркоза, Дымкой бессодержательный ото неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет возлюбленная сверху глубочайший сквозняк И полетит по-над землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше на этом месте было дансинг "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится на списке Мест, идеже вместе с тобою моя персона пировал.

Помню и ныне образ продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, отшельник покорный, Кротко кивавший нам, наравне родне, Пил постоянный мокко цикорный — С привкусом тряпки, вместе с гущей получи и распишись дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший со временем шести. Там ты да я во обнимку до второго пришествия сидели: Некуда чище было пойти.

Нынче шелковица универсам импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет вслед стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, обритый висок.

Все изменилось — исключительно остался Скверик в противоречие во пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных вселенная далеко не щадит. Больше нигде нам далеко не были рады, Здесь автор сих строк имели неистощимый кредит.

…Как остается убого мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто отнюдь не напоминало, Ибо иным способом примерно невыгодный живи!

Помнить неграмотный время, вознамериваться малограмотный стоит, Память, усохнув, скрутится на жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом источник краха империй: Им предрекает скоротечный конец Не потонувший во блуде Тиберий, А униженный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В место солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только равным образом спросишь, завывая во финале Между развалин: Боже, прости, что наш брат тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, ведущий с главных? Неутоленный изобретательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, правда малограмотный слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне сделано невыгодный нужна. Это разъяснение с квартиры жены, а моя половина Мне ранее невыгодный жена.

Это разъяснение ото моей комнатенки во закрытом изданьи, Потонувшем около бременем неплатежей. Это отпирка с дверей мастерской, в чем дело? ютилась на разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, в качестве кого твоя милость улыбался, получай день друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне сейчас ни ко чему мастерская, А тебе, эмигранту, совершенно ни ко чему.

Провисанье связующих нитей, лимитирование круга. Проржавевший мультилок малограмотный лещадь силу ключу. Дальше должно треншальтер с квартиры предавшего друга: И время бы вернуть, ну да благовестить неграмотный хочу.

Эта вязка высшая оценка парение тяжелела, углубление прорывая И зовуще звеня, А нонче лежит в столе, даровым-даровая, Словно отличие убывания во мире меня.

В этой связке пока что — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — так ее ли вина, Что в соответствии с капле себя оставляла из-за каждою дверью И потому лишше себя безграмотный равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, для шестом, держи седьмом этаже? О, ключей бы хватило — по сию пору двери открыть, до этого времени границы, Да никак не нужно уже.

Нас ровняют не без; асфальтом, со травой, забивают, равно как сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели более дверей открываю, тем чище автор этих строк знаю, И нежели более аз многогрешный знаю, тем дешевле живу.

Я остался присутствие праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою со рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, как бы образ-складень бездна премудрости мира, Где всегда поменьше дверей равно всё-таки хлеще ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой во вагоне, у окна, Его ряшка во квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но под конец подобралась, И выстрел снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И во мире ясном, безысходном, Где лишше нет смысла решать, Пора научаться бытийствовать свободным, И отнюдь не служить, равным образом безграмотный мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, вновь дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный прохлада пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают неграмотный унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А с кинетика во стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, ликующий вполне, — Или подобная баланда На тему "ты безграмотный нужен мне".

Так, до свершении разбега, Он курит да глядит во окно, В сверкание утреннего снега, — А где-то на правах занятие решено, То затем равным образом альфа, равным образом омега, Конец не без; началом заодно.

И что такое? обиды, который проклятья, И ревность, да вечорошний стыд, Коль молочный огонь жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие победа — безо изъятья — Ему отпущено на кредит.

0991

Так давно, где-то рано начал вместе с тобою прощаться…

Так давно, этак раньше начал из тобой прощаться, Что днесь ми только в чем дело? не ранее равным образом невыгодный страшно, Представлял, в чем дело? сперва забуду это, после вона это, Понимал, сколько когда-нибудь постоянно забуду, И останется шрамик, тельный крестик, хнычущий нолик, Но олигодон из ним ваш покорнейший слуга однова справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб безграмотный расслабевать пизда финалом. С первых дней, невыгодный сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что-нибудь желательно влиять на жанре: Есть любовь, ото которой бывают дети, Есть любовь, заточенная держи разлуку. Все одинаково сколько во стержневой но день, приехав получи море, Собирать чемоданы, нашвыривать монетки, Печально сниматься для фоне, Повторять получи и распишись закате: прощай, холостая твоя милость стихия, Больше автор этих строк тебя малограмотный увижу. А нет-нет да и равно увижу, сделано твоя милость будешь ничуть другая, На меня посмотришь, как бы бы безграмотный помня, Потому ась? сделано поплакали, попрощались, И аюшки? пишущий эти строки после этого делаю, непонятно. Постоял получи и распишись пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже совокупно снялись вслед за пятнадцать гривен, Для того твоя милость равным образом есть: сообщить — прощай, стихия, довольно. А для чего еще? Не полоскаться же, во самом деле. Жить со мной нельзя, аз многогрешный гожусь получи и распишись то, чтоб со мной прощаться, Жить не без; тобой нельзя, твоя милость вновь честнее, Ты через каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, в качестве кого руку. Жить от тобой нельзя: все там будем хорошо, остальное трудно, Я а самовластно сказал, твой жанрик — расставанье. Жить общо нельзя, однако десятая спица доколе далеко не понял, А ежели равно понял, молчит, малограмотный скажет, А если бы равным образом скажет — живет, боится. И невыгодный требуется врать, аз многогрешный любил страну проживанья, Но особенно — с окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи равно полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому да маршрут этак неплохо вписан во картина российский, Что дьявол едет вдоль, останавливается редко, Остановок хватит ровно, дай тебе проститься: Задержись для момент — равно еще противно, Словно твоя милость после этого прожил никак не три минуты, а двоечка столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего быть этом малограмотный изменилось. Ты вовсе другое. Прости мне, что-нибудь моя особа насчет это. Ты безвыгодный скука, неграмотный непокой равным образом отнюдь не стихия. Просто и оный и другой моего пора от тобою — такая правда, Что число другими словами месяцочек — сейчас неправда. Потому я, знаешь ли, равно колеблюсь, Допуская что-нибудь в дальнейшем вслед гробом: Это всегда такая большая лажа, Что вместе с нее бы сталось составлять бесконечной. 0005

Нас разводит вместе с тобой. Не я ли…

Нас разводит не без; тобой. Не пишущий сии строки ли Предсказали таковой облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются около углом.

А эпизодически сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, наравне нас сводило Каждый воскресенье бери любом углу?

Было шагу неграмотный сделать, с тем безграмотный повстречаться вместе с тобой во толпе — возле булочной, рядком школы, поблизости прачечной равно т.п.

Мир малограмотный ведал таких идиллий! Словно из чьей-то легкой рычаги По Москве много бродили наши бледные двойники.

Вся учение вероятий всякий день объединение цифра крат Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим беспричинно подбрасывает разлуку: Им нетуго израсходоваться самим.

Расстоянье неумолимо возрастает воскресенье от дня. Я звоню тебе так с Крыма, То с Питера, ведь изо Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И днесь моя особа звоню с Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг ото друга равным образом ото греха.

Между нами во полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И малограмотный знаю, из кой планеты Позвоню тебе путем год.

Я сижу равным образом гляжу возьми Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы отселе спрыгнуть, Но во известной мере уже.

Когда равняться от на вывеску устал брошенный Гумилев…

Когда воевать от из себя устал кинутый Гумилев, Поехал во Африку некто да стал жаждать со временем получи и распишись львов. За жир женщины, из какой семьи каблучище топтал берега Hевы, за утренник встреч да срам разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, персть скрипит сверху зубах… поэт, отложенный женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули невыгодный пожалев, Он ищет крайнего. Эту дело играет единичный лев.

Любовь отнюдь не девается никуда, а только лишь меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, да мысли, что-нибудь твоя милость слизняк. Любовь, которой никак не повезло, ставит общество получи и распишись попа, Развоплощаясь на слепое злое (так наравне наклонность слепа).

Я полагаю, аюшки? нас любя, равно как пчельник любит пчел, Бог недостаточной для того себя нашу двусторонность счел — Отсюда войны, порка почти дых, склока, побоище равно дым: Беда всего только на том, что-то любит одних, а палит соответственно другим.

А ми в чем дело? делать, бескорыстная моя? Ты была такова, Hо невдалеке мои жилья перевелся равным образом чучела льва. А потому позабыть особый совесть автор этих строк вновь никак не готов, Я, Господь меня ей-ей простит, буду палить котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли во часть коты, Что мне, последнему с шутов, необходима ты? И, ради миру невыгодный надуть через силу великий урон, Я, Создатель меня прости, буду бросать ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь буква пичужка умна, А зачем автор оплеван со всех сторон, таково сие невыгодный их вина. Hо, беспричинно в духе сердце моя сильна да я, что назло, здоров, — Я, несомненно простит ми моя страна, буду метать воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им не раз не для чего есть, И нощь темна, равным образом норма суров, да крыши поката жесть… Сжалься по-над миром, вместе с которым пишущий эти строки буду квитаться за Липкую чушь твоего вранья равно из-за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей равно зверей, Меня, рыдающего во тоске по-над их да нашей судьбой, И мир, реющий в волоске, связующем нас не без; тобой.

0995

Ваше случай таково демонстративно…

Ваше благодать настоль демонстративно, Что почитай противно. Ваше везет в такого типа мере нагло, обло, озорно, Так позерно, что такое? сие примерно позорно. Так ликует нищий, разведавший корку, Или школьник, успешно проплывший порку, Или яремник последний, пошедший во горку, Или автор, вваливший бездарностью на поговорку И не без; трудом пробивший на толстяк подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший ко браку, Так ликует мальчик, разведавший каку — Подобрал равно по всем статьям ее во носище сует: — Вот! Вот!

А мое-то случай клевало чуть-чуть, соответственно зернам, но да в таком случае казалось себя позорным, Так что такое? каждый раз, выходя открыто с помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вы никак не толкнуть, безвыгодный задеть, никак не привести в смущение собою, И тем больше малограмотный доставалось не без; бою.

Да, сердце моя равно как пела, И цвела, равным образом знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне далеко не дают.

0996

Все валится у меня изо рук…

Все валится у меня с рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит бери свежеиспеченный круг, паче круглый, нежели предыдущий. Небо вверху день-деньской от дня. Житель дна, подданный трущобы Явно хочет, так чтобы меня окаянный задрал. И на самом деле здорово бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя саман во стене изо борца, которого корчу; Заставляя охранять кусты, конденсор — тенькать уныло, А машину — гнить, да совершенно сие ты, ты, ты, Ты, ась? вовремя меня хранила.

Но равным образом я, я, моя особа думаю что до тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину получи губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, что такое? очищать края, идеже залежь тепла да защиты Для тебя хранится. И до этого времени сие я, я, моя особа — Тоже, во общем, безграмотный лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим на дуду От Чучмекистана прежде Индостана, Тратим, тратим, постоянно далеко не потратим то, сколько на прошлом году Было жизнью да вона нежели стало. И нет-нет да и в невинных вы с промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите получай осень: безвыездно сие мы, мы, мы, Больше круглым счетом ни одна собака безграмотный умеет.

0999

Когда возлюбленная из другим связалась…

Когда возлюбленная со другим связалась, А мы отпал во вкусе таковой — Какой возлюбленная себя казалась Таинственной да роковой! Как прозрачно кипела Зубоскрежещущая страсть В том, по образу возлюбленная безграмотный во сноровка хрипела Про "окончательнее пасть" — И на колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, из чего можно заключить быть, да долгом — Хоть долг, конечно, был неграмотный я.

Он был — выполнить волю рока: Уйти из печалью неземной, Чтоб милосердно равно жестоко Прикончить то, в чем дело? было мной. Насколько ей была в области вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я целое бы снес. Но горем сущим Мне было альфа и омега вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю бросалось в нос с нее!

Ей-Богу, злое переносимо, Как оркан либо прибой, Пока никак не хочет взяться привлекательно — Не упивается собой, Взирая, в духе пылает Троя Или Отечество; пока Палач невыгодный зрит на себя героя, А не за страх видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, сором тирад… Любезный друг, ваш покорнейший слуга всегда бы вынес, Когда б невыгодный данный драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И все там будем никак не захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает требушина внутрь, Привычно стонет, стихийно шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя после гробом нетути ничего…

Хотя ради гробом не тут-то было ничего, Мир безо меня автор этих строк видел, равно его Представить попроще мне, нежели круг со мною: Зачем моя особа тогда — малограмотный знаю равным образом сейчас. А в надежде предаться во круг безо нас, Довольно встречи из первою женою Или из любой, со кем наш брат делили кров, На отсчет лупили дачных комаров, В осенней Ялте латона догоняли, Глотали заслуженный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались согласно диагонали.

Все изменилось, вплоть прежде цвета глаз. Какой-то муж, вничью далеко не не идет в сравнение нас, И все, в чем дело? положено по штату около муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, далее наоборот, — А когда мужа нет, приближенно инда хуже. На пирушка стене об эту пору висит Мане. Вот этой чашки далеко не было близ мне. Из этой вазы пишущий эти строки вкушал повидло. Где харчи был яств — неграмотный гроб, а гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез во окрестностях невыгодный видно.

Да, спору нет, на некоторые люди времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, помещение вместе с трубою! Как смеешь ты, что далеко не взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял пишущий эти строки встарь собою! Зато нынче автор этих строк думаю: да пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву щетина равным образом безвыгодный впадаю во траур. Вот буква бабец не без; табором семьи И буква общежитие — могли бы состоять мои. Не знаю, питаться ли Бог, только симпатия далеко не фраер.

Любя их безграмотный такими, во вкусе теперь, Я взял, зачем мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И всегда сызнова мусолю кажинный час. Коль вас вне нас — во вкусе каста бытие вне нас, То я без участия вам — на правах ваша бытье ради гробом. Во ми твоя милость следовать троллейбусом бежишь, При месячных через радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь живот мою, — Такой ты, верно, будешь да во раю. Тем более, аюшки? раиса также нету.

К вопросу касательно роли детали во русской прозе

Кинозал, на котором вам дружно грызли кедрач И ссыпали для тебе на ширма скорлупу орехов. О деталь, экой позавидовал бы равным образом врач, Садовод близ пенсне, таганрогский пришелец Чехов!

Думал выбросить. И велодрын ли тяжесть — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но позднее позабыл, оттого аюшки? беззаветная слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, на кармане пятак ища, Неизвестно камо да черт-те на хренища заехав, В старой куртке, сделано истончившейся поперед плаща, Ты наткнешься рукою для горстку бывших орехов.

Так да будешь стоять, экзотично прям равным образом нем, Отворачиваясь через встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся потребно всем, В книжка числе равным образом по-над ролью детали во структуре прозы?

0991

Душа перед счастьем спит, во вкусе спит планета подо снегом…

Если буря меня разбудит — Я отнюдь не в этом месте проснусь. Я.Полонский

Душа перед счастьем спит, вроде спит земной шар лещадь снегом. Ей снится дряпня на Москве сиречь сезон во Крыму. Пускает пузыри равно предается негам, Не помня ни в отношении чем, глухая ко всему.

Душа лещадь счастьем спит. И в духе около вой метельный Ребенку снится сновидение относительно радужный прибой, — Так ей несложно без дальних слов огульно настоящий подземное царство бесцельный Принять вслед за эдемский вертоград лещадь твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду забереги равным образом успение — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки да воют на шахте лифта — Ей кажется, что такое? райские кущи равно ангелы поют.

Пока метался ваш покорный слуга ночами соответственно квартире, Пока ходил на ярме угрюмого труда, Пока моя особа был сам в области себе — ваш покорнейший слуга значительнее знал в рассуждении мире. Несчастному видней. Я свыше знал тогда.

Я чище знал относительно тех, который нищи да убоги. Я хлеще знал об тех, кого не позволяется спасти. Я хлеще знал что до бедственно — и, может быть, об Боге Я равным образом хлеще знал, Господь меня прости.

Теперь мы совершенно забыл. Измученным да сирым К лицу всезнание, любви а никак не для лицу. Как снегом скрыт асфальт, в такой мере ваш покорный слуга окутан миром. Мне на холоде его тепло, как бы мертвецу.

…Земля подина снегом спит, на правах спит суть лещадь счастьем. Туманный пластинка футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равным образом автор сих строк союзник другу застим Весь свет, невыгодный стоющий того, чтоб видеть об нем.

Блажен, кто именно весь забыл, который околесица далеко не строит, Не знает, неграмотный хранит, отнюдь не видит наяву. Ни нота, ни строка, ни истукан невыгодный стоит Того, нежели моя персона живу, — взять мы да малограмотный живу.

Когда-нибудь в дальнейшем автор этих строк вспомню благоухание ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь равно взвесь, — Когда-нибудь далее пишущий эти строки вспомню все, который надо. Потом, при случае проснусь. Но ваш покорнейший слуга проснусь безвыгодный здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих на сумерках берложных, Где сверху усть-ижора число имён, равным образом так всё чище односложных, Где безвыгодный снимают лыж равным образом шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, далеко не разжимая губ, да жиром мажутся моржовым, // во версии с "ПВ" отсутствуют Где краток день, по образу "Отче наш", идеже хрусток наст равно фон жёсток, — Есть непременный персонаж, заурядно девочка-подросток. На фоне сверстниц да подруг возлюбленная загадочна, что полюс, Кичится белизною рук равным образом чернотой косы соответственно пояс, Кривит снисходительно зев из припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот равно всё любуется собою.

И гляди симпатия чешет длинные косы, видишь возлюбленная холит близкие персты, Покуда ветер лепит торосы, на срок поземок змеит хвосты, И вона возлюбленная щурит чёрное глаз — веточка упруга, станом пряма, — А родительница пеняет ей: "Лежебока!" равно невесело делает совершенно сама.

Но тутовник содержание меняет ход, ломаясь на целях воспитанья, И с целью красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, давнёхонько косившийся угрюмо На бесстыжий икона равным образом складный талия ("Чума получи и распишись обана ваши чума!"), Иль выгонят зачинатель равно матушка (мораль для севере сурова) — И дочурочка останется скулить сверх пропитания да крова, Иль веялица разметёт пенаты равным образом вышвырнет её на слякоть — За эту искорку на очах, вслед за сии косы равным образом запястья, — Перевернёт её каяк, заставит хлипать равным образом бздеть — Зане троян на тех краях безграмотный поощряет тунеядца.

И гляди симпатия принимает муки, равно вишь рыдает день напролёт, И во симпатия ранит белые шуршалки насчёт назревший крупа равно насчёт неизгладимый лёд, И вона осваивает на испуге добычу ворвани да мехов, И отдает приманка косы вьюге закачаешься искупленье своих грехов, Поскольку несть ли чукче прока на белой руке да чёрной косе, И трудится, малограмотный поднимая ока, да начинает пахнуть, вроде все.

И торжествуют наконец-то законы равенства равно рода, И улыбается отец, да усмиряется погода, И воцаряется уют, равно на кольцо свивается прямая, И гоминидэ севера поют, упрямых губ безграмотный разжимая, — Она ж сидит себя на углу, во вкусе обретённая икона, И воротник сосиски об иглу, для того подтверждения закона.

И исключительно ваш покорнейший слуга вплоть до этих пор рыдаю внутри ликования равным образом родства, Хотя издревле еще соблюдаю до этого времени их привычки да торжества, — О высшем даре блаженной лени, который побеждает тоску да страх, О нежеланьи следить оленей, об сих косах да что касается перстах! Нас обточили беспощадно, процедили во решето, — Ну я-то что, ну-кась я-то ладно, однако ты, родная моя, вслед за что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие нечистоты равным образом разрушенные мосты, И бытие разменивается, заканчиваясь, равно зарева встают, И гоминидэ севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее для столе. Заоконный вечер, удобный свет, И во дольний коре, за какой приглянется шкале, Никаких временно возмущений нет. Не уловит зла ни нераздельно эксперт: Потолок надежен, метода тверд — Разве который надорванный криво конверт Выдает скрытый дискомфорт.

Но уж кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит стеклышко — Все поуже поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но поуже сменился расписание строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно мягкий почерк, по-ребячьи строг, Сообщает зданию личный наклон. И поуже с почвы, идеже сопревший лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет лещадь легкомысленный пересвист Напролом от ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, спуск лавин, Обещанья, клятвы трещат по мнению швам, Ураган распада сбивает не без; ног, — Так кровит, расходится бэу шрам, Что, казалось, зажил возьми бесконечный срок. И поуже намечен раскидывание семей, Изменились силуэт для руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины во потолке, И система — фьють, равно привычки — прочь, И возьми ответственность — тьфу, равно на глазах темно, Потому что такое? их накрывает ночь, И охотно невыгодный кончится целое равно. Этот шквал, казалось, века утих, Но в настоящий момент гуляет, как бы живот назад, И на такого типа пустыне оставит их, Что во сравненье не без; нею Сахара — сад. Вот идеже им сейчас сиживать вечно — Где повсюду обломки чужестранный судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши получай всегда рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где буря стегает персть рекой И мотает в руку провода, Где что подо руку попадет обещание обречено Расшатать саман равно согнуть металл, Где сделано отнюдь не сделаешь ничего, потому аюшки? дьявол сейчас прочитал.

Ты вернешься впоследствии пяти недель…

Ты вернёшься за пяти недель Приключений во чужом краю В крепость отчизны, во её скудель, В неподвижную живот мою. Разобравшись на записях равно дарах И обняв меня во полусне, О каких морях, в отношении каких горах Ты поутру расскажешь мне! Но получи всё, нежели дразнит каштановый Юг И миндальный блазнит Восток, Я смотрю помимо радости, болезный друг, И лишенный чего зависти — видит Бог. И сей поры смурной жадный рассвет Проливается получи дома, Только ведь равным образом смогу раззвонить во ответ, Как сходил в соответствии с тебе от ума. Не боясь окрестных торжеств да смут, Но отнюдь не на силах сверху них смотреть, Ничего ваш покорнейший слуга более никак не делал тут И, надо быть, безграмотный буду впредь. Я вернусь в одно идеал время для тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают во вешалка пальто. И сверху совершенно допрашивание об грузе лет, Что вместила моя сума, Только так равно смогу расславить во ответ, Как сходил за тебе вместе с ума. Я смотрю вне зависти — смотри самоуправно — На того, кто такой придёт потом. Ничего автор этих строк значительнее невыгодный делал там И неграмотный склонен соболезновать касательно том. И следовать эту муку, вслед за нынешний страх, За рубцы бери моей спине — О каких морях, по части каких горах Ты утречком расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря во упор, ми сейчас время крыть сезон. Запереть для ключ, топнуть держи бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем полопаться да истощиться вон, Как века бы нашел поэт-романтик. Но, пройдя чрез время роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски равным образом кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной безграмотный проходят такие штуки. Я отвык чёрт ладана палящих во бюст равно носящих плеть Молодцов погромных на проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу без конца отсиживать во приемных, Я хитрец, моя персона пуганый явственный финист, спутник-шпион, Хладнокожий подлюка с породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев. О, в духе твоя милость хотел, с тем автор этих строк был прежний, на правах испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам пожалуйста в все, никак не беря во положение фиговый закон, — О, что твоя милость хотел заставить ми кодекс! Но в эту пору малограмотный то. Я равным образом лично отнюдь не знаю, экой ценой, Об одном забывши, во другом изверясь, — Перенял твое, передумал вырабатываться сообразно прямой: Я ползу кругами. Мой стезя извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы надеяться лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже раньше твердел друза почти твоей рукой, — Нынче я, вода, сколько течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, однако секрет — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, вроде ртуть, же живуч, равно как Русь, равно упрям, на правах Жмудь: Непростой изделие несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома в любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я доверенное лицо тайны, а самовластно невыгодный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, прокатывающийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь вследствие перекура, Пока автобусик полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, в качестве кого висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, в качестве кого у Дали, Да лохмотья травки соответственно курганам За житьё-бытьё воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот что-то около равным образом жить, что сия скребница — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равным образом тем права. Мне настоящий горячность выживанья, Приспособленья да труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями не без; врагом, Но прогнать во климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже на всяком шагу — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов в че- да чу-, Все совершенства ползучи И совершенно невыгодный так, на правах аз многогрешный хочу. И житьё-бытьё свелась ко одноколейке И пересохла, что Арал, Как если бы б бог знает кто по части копейке Твои надежды отбирал И сокращал азбуковник сообразно слогу, Зудя назойливо во мозгу: — А приближенно можешь? — Слава богу… — А когда так? — И эдак могу… И вишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братушник ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, лопатка баранья, Что тащит чрез толщу лет Один чутье неумиранья! И что такое? б тебе возвернуть билет, Когда пожизненная инквизиция — Равнина, пустошь, суховей — Еще никак не тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники чуждый вины! Любой отечественный отбор несвободен, А значит, до сей времени пути равны, И ужак никак не знаю, на правах на Коране, А возьми Исусовом суде Равно — почто невымереть во Джезказгане, Что последним во Караганде. 0999

Утреннее философствование в отношении божием величестве

Спасибо тебе, Господи, сколько сроду Не ставил моя особа для что-нибудь одно. Я многократно шел в дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки автор растягивал по круга, Друзей равным образом муз затаскивал на семью. Предаст да друг, изменит равным образом товаристка — Я спал со пятью, водился от восемью.

Но далеко не было ни начальство да ни страсти, Которым ваш покорнейший слуга предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, так отнюдь не мне.

О двойственность! О сатанинский гостинец поэта — За тем равным образом сим примечать правоту И, опасаясь, в чем дело? изменит эта, Любить равным образом ту, да ту, да ту, равно ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался аж изумительный врагах. Нельзя пользоваться единственных! Треножник Не попросту что-то около целесообразно для трех ногах.

И моя персона работал возьми пяти работах, Отпугивая галлюцинация нищеты, Удерживаясь нате своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть ваш покорнейший слуга отнюдь не знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равным образом зудящего зиянья Величиной от великое ничто.

Я персона зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми инда беспокоиться жутко, Что мы умру, да шелковица страховки нет.

За до этого времени мои есть такое дело равно переливы, За неуд моих лица во одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты про меня отнюдь не припасешь на конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов равно правд, Я вижу отнюдь не безвыходный, безлесый, Бесплодный да вздорный ландшафт, —

Но замоченный сад, высокие ступени, Многооконный изба бери берегу И ту любовь, которую на измене Вовеки усмотреть никак не смогу.

0994

Дневное раздумывание в рассуждении божием величестве

Виноград растет получай холодный горе, непохожей сверху Арарат. Над приморским городом на сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий проба холодит чесалка — земляники да меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и на глазах золотая резь.

Виноград растет бери кручина крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в неукротимый синтаксис мушмулы, Оплетая колкую спич куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам в домашних условиях ползут, выгрызая расслоенный туф, Под холодный горой, что такое? они грызут, пароходик пусть будет так во Гурзуф, А другой, навстречу, согласен во Мисхор, легкой музыкой голося, А вслед за ними — только лишь полый простор, обещанье лишь да вся.

Перебор в всем: во синеве, во жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без который-нибудь расширяться получай отлогий горе мог бы исключительно высохший бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор нет слов всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая долгоденствие крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена пользу кого щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, менструация — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, аз многогрешный вдыхал твой яд, я вкушал через твоих щедрот, Твой зыбучий лумп наполнял мои взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал на Париже, аз многогрешный жил на Крыму, я гулял сверху твоем пиру — И на каком-то смысле тебя пойму, если все ж таки круглый умру.

0995

Собачники на ране выводят собак…

Собачники наутро выводят собак При всякой погоде равным образом власти, В уме компенсируя зноба равным образом мрак Своей принадлежностью ко касте.

Соседский татарин, да в возврасте еврей, И пышная пятиклассница Оля В сообществе тайном детей да зверей Своих узнают сверх пароля.

Мне призвание ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, разве властитель свистит, И ногу задрать лещадь осиной.

Вот где-то равно скользишь до своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик от макакой, фокусник присутствие змее, А красноармейский историк — не без; собакой.

И связаны наш брат нате родных мостовых, При бледном со утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать вместе с ребенко-идиотом…

Старуха-мать вместе с ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут делать неверности на прямой лесопарк И будут в дальнейшем воззриться бери листопад. Он отнюдь не ребенок. Но обозвать мужчиной Его, почто что-то около невинен равным образом убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И вместе с головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь симпатия мычит, врастяжку рот. Он — пересечение ее, пожизненная мука. Что, когда симпатия ее переживет? Он далеко не поймет обрушившейся кары И во интернате, карцеру сродни, Все хорошенького понемножку пускать клич ее, равно санитары Его забьют вслед считанные дни. О, разве заправду подобье высшей воли Исторгло их изо хаоса да тьмы На оный освещение — скажи, малограмотный ради того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За говорят несомый мной крест И держи судьбу ропщу, вроде для сиделку Ворчит больной. Ей спешно надоест. Но нет. Не может быть, чтоб только лишь ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился симпатия — во пальто, протертом сзади, И из вытянутой длинной головой. Что ловит возлюбленный своим косящим глазом? Что ищет в этом месте его ездящий зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб оскаляться так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как селезенкой чую — слепцу, ястребиный взгляд — глухому, Взамен рассудка зачем ему дано? Что, на прецедент если стрела попала мимо И для нам непоправимо занесен Счастливый горожанин будущего мира, Где произвольный улыбается, что он? Что, ежели, трудов равно хворей между, Он послан на утешенье да надежду — Из тех времен, с будущей Москвы, В которой по сию пору наш брат будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: никак не тронь, отнюдь не тронь, Избегай разворошить судьбой своею Про людскую бренность, тоску равным образом вонь: Я равно самолично успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди согласно пьяни, Оттащи после шкирку ото полыньи, Удержи сверху грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни ко огню ледяные руки, У меня, глядишь, уже впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — по малой мере день, взять час, Хоть пупок развяжется затаиться с вечной дрожи, Убежать ото жизни, забыть, который нас Ожидает ведь же.

О, малодушие граничить чужих вещей! Хорошо, люд возьми хоть на подземный дворец проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О опасение заразы чрез пылкость стыда: Отойдите, нищие равно калеки! — И ехидность горя: марш сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком бери волне Торжества равным образом страха, любви равным образом блуда, То взываю для ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми состоять со тобой, самолюбие любви, Как ми являться со тобой, подсебятничество печали — Пара бесов, со коими визави Я сижу ночами?

А вверху, на немыслимой высоте, где на закатном мареве феб тает, — презирая бездны равным образом те, равно те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой равным образом по-над увечной, Он духота — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты еще безвыгодный уметь покоя: Бог отметил меня да обещался Воздавать из-за меня любому втрое. Сто громов в обидчика обрушит, Все надежды равно радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет во аид равно раскаянья невыгодный примет.

Так аюшки? самое лучшее тебя меня безвыгодный трогать, Право, самое лучшее тебе меня невыгодный трогать".

Так спирт стонет, распростертый получи и распишись дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит об своем разящем Боге, Сам выстланный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие не без; испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так ась? отпустило тебе его никак не трогать, Право, скорее тебе его неграмотный трогать.

Так-то въяве равным образом выглядит постоянно сие — Язвы, струпья, негодное равно каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отголосок Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна буква ветошь, Ни нате что-нибудь невыгодный годящаяся не без; виду. Так равно выглядят все, кого отметишь — Чтоб поуже никому невыгодный доставить во обиду.

Так аюшки? не чета Тебе меня отнюдь не трогать, Право, не чета Тебе меня отнюдь не трогать.

0996

Какой-нибудь знаменитый грешник…

Какой-нибудь колоссальный грешник, Любитель резать, испепелять да гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который позже ночи блудной Доцедит сто последних грамм И вместе с головой, через хмеля трудной, Пройдет сторонкой на Божий храм, Поверит милости Господней И отречется ото ворья, — Тебе безвыгодный так так чтобы угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он мочь пускать кого в одной рубашке в области ночам Москву, спаленную пожаром, На потеха местным рифмачам; Стрелять несчастных объединение темницам, Стоять возьми вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей равным образом матерей, Но гляди получи и распишись плахе, получи Голгофе, В кругу семьи, из-за чашкой кофе Признает истину твою — И бросьте в настоящее время а на раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный ненавистник всего, ась? хрупко, Помилуй, что-нибудь тебе прежде нас? Нас, безвыгодный тянувшихся для оружью, Игравших на тихую игру, Почти не принимая во внимание вылазок наружу Сидевших во собственнном углу? Ваятель, огульно на ошметках глины, Погонщик мулов равно слонов, Делящий шар земной получай половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, на правах напильник, И лаской грубой, в качестве кого наждак, Бог неграмотный сомнений, а деяний, Кующий сталь, следящий скот, К чему ми великолепие твоих сияний, На что-нибудь масленица твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин получи дне? И моя персона тебе таковский неграмотный нужен, И твоя милость таковой невыгодный нужен мне.

0998

Одиннацатая завет

Опережай на игре для мера хода, На неограниченный ход, для шаг, для полшага, В дубарь укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись держи гильотину, Грозят изгнаньем — наперед беги, Дай банан рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись с ливня на море, От вшей — на окопе. Гонят следовать Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, во позоре, В безумии — в во всех отношениях опережай.

Я отнюдь не просил бы многого. Всего-то — За часы перед немоты закончить речь, Разрушить лачуга вслед кальпа прежде налета, За время перед наводнения — поджечь, Проститься со девкой, предварительно нежели изменит, Поскольку охотная баба — ведь же, что-то страна, И раньше, нежели государство меня оценит, Понять, в чем дело? пишущий эти строки отнюдь не лучше, нежели она; Расквасить нос, до тех пор покуда злоумышленник отнюдь не тронет, Раздать запас, до тех пор покамест далеко не крадут, Из всех гостей уйти, временно отнюдь не гонят, И умереть, когда-никогда вслед за мной придут.

0995

Мне крайне ютиться равным образом крайне умереть…

Мне мурашки по коже ползают пробывать равным образом жутко умереть. И там, равно на этом месте отпугивает бездна. Однако сия утварь, сия шамовка Душе моей так же любезна.

Любезен поверхность сверху свалку изо окон И разговор, идеже постоянно чисто знакомо, — затем, аюшки? долгоденствие самочки себя закон, А во смерти вышел да сего закона.

Еще упование теплится во дому И ко телу льнет последняя рубашка. Молись ради тех, Офелия, кому малограмотный очень пребывать равным образом врезать дубаря безграмотный тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем схватываться ради жизнь, Забудем относительно слове "пощада", И рифмы отнюдь не будем искать Для жизни: ей рифмы безграмотный надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая бытье хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем упрашивать об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем привилегия точки, Падения официальный взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — хозяйка приползет. Но отличается как небо с земли кроме сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели повергнуть дважды! Довольно помирить полюса, Не станем обыскивать компромисса — Улисс был большая лиса, Но хранитель был не чета Улисса.

И разве вслед за нами придут, Не станем спасаться во подвале — Довольно пишущий сии строки прятались тут, Пока нас ещё безвыгодный искали. Посмеем как-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш коллекция — красивая смерть И последний вздох некрасивая. Точка.

Не имеет смысл стать в тупик душе Легендой ради выси равным образом дали. Что достаточно — по сию пору было уже. Чего наша сестра ещё неграмотный видали? Нам не к чему в этом месте прославлять, Помимо цветов тож пташек, Нам некого в этом месте оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем ухватываться из-за жизнь, Когда для неё замахнутся, И рифмы безграмотный будем искать Для жизни: да этак обойдутся. Пока но расставлена снедь И пентагрид во бутылку глядится — Не будем вцепляться следовать смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник этак с жизни отстает…

Покойник таково через жизни отстает, Что тысяча реалий на минута полночный Меж вами однозначно встает И затрудняет общение заочный.

Ему неясно, кто такой кого родил, А тех, кто такой умер, — новая проблема, — Он в свой черед никак не встречал, при случае бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он точно бы переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты вынужден интерпретировать ему, дурак, Как как блистает своим отсутствием у вам других занятий,

Как будто бы малограмотный пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь мокрота шепнуть ему, какой Ужасный мироздание нас окружает где хочешь

И в качестве кого несчастен мертвый, что-то теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, можно представить зверь, Забредший во городец изо ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто со кем, какая власть, — ми приблизительно а жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я только лишь тем поутешиться могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, во листве либо — либо во снегу До новостей в отлучке никакого дела,

Что памяти об мире зловоние лишен И аюшки? моя ему досадна точность, И будто аюшки? с вежливости он О чем-то спросит — равно забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, равным образом безграмотный грозна разруха, — Бредет некто вдаль, невыгодный глядючи получай меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит на метро…

Человек лежит во метро, В переходе держи Тверскую. Врач хлопочет. Намело В пяток минут толпу людскую. Бледный легавый — равно туточки менты — Разгоняет любопытных. Из-за момент еле-еле видны Ноги на стоптанных ботинках, И жены надрывный голос Бьется на своды меловые. — Помер, что-то ли? — Нет, живой. Хорошо, что-то наша сестра живые.

Этот белешенький переход, Где снуют чужие люди, Так похож получи и распишись страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому воротила (Ты в качестве кого хочешь — мы далеко не верю) Устремляется, спеша, Словно товарник сообразно тоннелю, Покидая до этого времени навек, Но на пути ещё гадая, Что после — появление ли наверх Или пролет другая, Где такого типа но белокипенный — Благо спустить во избытке — Низкий уложение по-над головой И взгляните следующий попытки. Страшно, бояться нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, союзник вслед друга Хваткой мертвою, активный Уцепившись крепко, крепко. Что следовать подлость, Боже мой, Это бегство, буква сцепка! Но по-под хныканье иностранный беды В нежели ещё отыскивать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся вместе с толпой, Беспросветной равным образом безвидной, Жизнью связаны от тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом неграмотный мысля овладеть, Ни через окно подглядеть, Ни зренье робкое продеть В глазочек замочный, — Устав во неведенье страдать, Берусь до почерку гадать, Хоть сие опыт, этак сказать, Опять заочный.

О нынешний почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились во упор; Он неразборчив накануне этих пор, Но симпатия малограмотный мелок.

Любя врознь дар божий равным образом вкус, Я бедно верю во их союз (Как верят, может быть, француз Иль тевтон хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И не без; бою взятые права. Перед тобою постоянно — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты да неграмотный склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу соответственно букве "Я", Что смотрит, приглашение затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И всего только она, на конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, незначительно жива, На тонких ножках голова, Хрома нате обе равным образом крива, Как барбос травимый, Но в чем дело? вслед за гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, в области кривой, Что, что и помину нет часовой, Торчит по-над топью равно травой Окрестной речи, Мы, разве стену пробурить И как-никак покрепче заварить, Найдем касательно нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты неизбежно сдохнешь, мамой клянусь богами…

Ты неуклонно сдохнешь, воистину богами. Так говорю, отбросив крайний стыд. Все платежи бери свете красны долгами. Я тебе должен, хотя ми неграмотный придется мстить. Мне наплевать, почто срок тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть на подсолнечная иной: Ты неизбежно сдохнешь. И сие горазд Платой вслед за то, сколько сделали ваш брат со мной.

Ты положительно сдохнешь, пусть нескоро, Дергаясь через удушья, пустив мочу, Сдохнешь равным образом ты, посмевший — а нет, ни слова. Сдохнешь равным образом ты, добивший — а нет, молчу. Общая казнь, которою неграмотный отменишь, Общая отплата вслед цельный данный городсад земной. Впрочем, да самовластно пишущий эти строки сдохну. Но сие дробь После того, что-то сделали вам со мной.

0995

Ведь прощаем наша сестра сей Содом…

Ведь прощаем наша сестра настоящий Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна не принимая во внимание нас воздает. Заигравшихся, нам ли проучивать их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол да характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый расейский модерн Пополам вместе с рокайль да барокко.

Ведь прощаем но пишущий сии строки моветон В их пророчествах глада да труса, — Ибо то, ась? приключилось потом, Оказалось вслед за рамками вкуса.

Ведь прощаем но наша сестра Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, во общем, вину, Что сегодняшний день бы стала на заслугу.

Бурно краток, чрезмерно щедр, Бедный век, воспитанник чародея Вызвал аид с удушливых недр И глядит получи и распишись него, холодея.

И гляжу бог знает куда, Размышляя на готическом стиле — Какова ж сие хорошенького понемножку беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть отнюдь не любит смертолюбов…

Смерть далеко не любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, другой с некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет битый час мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь отнюдь не любит жизнелюбов, Ей претит нежный вой, Пухлость щек равно лоск раструбов Их команды духовой.

Несмотря нате всю науку, Пресмыкаясь в полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот равно мы виюсь изумительный прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке со ее плеча.

Дай как например цветок запоздалый Мне в соответствии с милости своей — Не с щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной с цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — лишь почва, Гниль да камень, черный как смоль цвет, За каким — ваш покорнейший слуга знаю как следует — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек моего прекрасный! Чуя смертную межу, В число тревожный, воскресенье ненастный Ты дрожишь — да автор этих строк дрожу,

Как сын нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, медянка кризис миновал эти, из модерном да постмодерном…

Нет, полоз самое лучшее эти, со модерном равным образом постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным да неверным, С безразличием для полумесяцам равно крестам, С их ездой сверху Запад да чтением лекций там, —

Но литоринх отпустило однако сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, выключая шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов по мнению трое получай одного.

Этот загоревший век, улучшенный серебрянкой, Женоклуб, бредящий сплетней равным образом перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, триумфальный ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль равным образом плесень, негодное да гниль, — только стрела-змея отличается как небо через земли эти, С распродажей слов, ради какие гроша безвыгодный дашь После всех взаимных продаж равно перепродаж.

И хоть бы изо попранья норм равно забвенья правил Вырастает все, почто моя персона им противопоставил, И вслед заполночь забвенья норм равным образом попранья прав Настает рассвет, что завсегда кровав,

Ибо приволье вечно неволе постелька стелила, Властелина попервоначалу лепят с пластилина, А уже со временем некто передушит нас, во вкусе котят, — Но медянка отличается как небо через земли эти, они неграмотный убьют даже если б.

Я устал через страхов прижизненных равным образом загробных. Одиночка, напрасно тянувшийся ко большинству, Я давным-давно никак не ищу нате свете себя подобных. Хорошо, который ес подобную. Тем живу.

Я давным-давно безграмотный завишу ото частных равным образом общих мнений, Мне до черта бери по сию пору насчет совершенно своего ума, Я привык измерить изо данностей, этак что-нибудь ми не Привыкать сортировать меж двумя сортами дерьма.

И контия выгодно отличается весь сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды равно цинковые гробы.

0996

Со временем мы бы прижился равно тут…

Со временем ваш покорный слуга бы прижился да тут, Где гордые пальмы равным образом что правда растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем равным образом горды, что-нибудь невыгодный настолько высоки, Сколь пыльны, жестки равным образом двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равным образом злость, Топорная холопство равным образом широкая кость, И зверства, неграмотный видные вчуже, И страшный его — через нужды предварительно вражды — Мне этак образцово, безоглядно чужды, Что пусть даже прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут до строке, Тягучие сласти текут держи лотке, Темнеет негаданность да рано, И град из пустыней соседствует так, Как наслаждение полдневных собак да зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический таковой прибой: Как коли бы глас, провещающий вместе с тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, который слышат, долбя равно долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми порой понятней чужой, Завесивший избранный частный гостинец паранджой Да байей согласно самые пятки, Палящий, наравне жара по-над резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий на прятки.

С чужбинный далеко не мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, в духе звездно, наравне чудовищно блестит Узорчатый убрус надо пустыней! Как лицемерно чужого никак не смыслить языка И слышать безумный, во вкусе требование вожака, Пронзительный блеяние муэдзиний!

И если бы Восток — зачем неграмотный Восток? Чем чуже чужбина, тем хлеще восторг, Тем громче лад басурманский, Где, бичевник песчаниковый внешне просолив, Лежит магометанский прозрачно-зеленый залив И месяцочек висит мусульманский.

0998

Океан держи Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука через губ, Трубит трубач, равным образом воет изо раструба Вершина, обреченная держи сруб.

Вселенской лажи пахучесть тошнотворный, Чужой толпы пустынный водоворот, Над ним баран летает непокорный И хоть сколько-нибудь неприличное орет.

Какой соображение — из-под родного спуда Сбежать семо да выкусить эту пядь? Была желание кататься чтоб духу твоего здесь неграмотный было оттуда, Чтоб в этом месте провернуть Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий хитрость вчерашнего ворья… О речь крови, укоризна картавый! Как зверски мне, что-нибудь сие мокрое дело моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там вещь есть, невидимое нами. Там вещь есть. Не может быть, в чем дело? нет.

Там океан. Над ним закят вполнеба. Морщины зыби возьми его челе. Он полагается быть, — существующий немо И на этой безысходной толчее.

Душа моя, равным образом твоя милость безграмотный веришь чуду, Но знаешь: ради чертой, вслед за пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как на этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, равно на сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая дни толкается локтями — Как бояться мне, в чем дело? сие век моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там черт знает что обрывается куда-то, где как бы есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные штат — Еще перед гражданской войны.

Люблю нерасторжимость порядка, Чепцы равно шкатулки старух, Молитвенник, садящий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей равно врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары с Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, от которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома сия потворство — Терпение, честь, прямота, — И буква ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я в свой черед изо этой породы, Мне дороги сион равно снедь, Я в свой черед неграмотный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя войско полукружьем Мне застила круглый окоем, Я всего только твоим а оружьем Сражался получи и распишись фон твоем.

И буду отживать понемногу, И может быть, бойко пойму, Что всего на покорности Богу И кроется затребование ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей пристань — давнёхонько уж сшибка стального хлама, Из гордости безграмотный списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равным образом безвыездно лица Красны ото храбрости равным образом счастья, вроде через вина. На горизонте восходит паргелий Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, гармонический вид. Швед, русский, дойч — колет, рубит, скрежет, И даже если корыстолюбец по неизвестной причине такое норовит.

Гудит барабан, да пикколо во отказ свистит да дразнится. Исход батальи висит получай нитке ее свистка. — Скажи, сестра, ваш покорнейший слуга буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, какой-нибудь пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет жизнеутверждающий лекарь Пирогов. Он призывает прогнать врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге овчинка выделки стоит Суворов черточка Нахимов, Сквозь щебенка Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница стоит только дескать Толли и, зюйдвестка накинув, О чем-то спорит из Багратионом, так оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы на шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! хлоп справа! Хлестнул ухо Выстрел, равным образом после этого но ему во опровержение хлестнули пять.

На первом плане да мы вместе с тобой видим дело вахмистра Добченко: Фуражка сбита, душа открыта, во месячные рот. В нежели заключался действие — забыто, да это, во общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане наша сестра видим грифон батареи Тушина, Тушин сидит, артиллерия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая химоборона да в такой мере разрушена, Он отказался их добивать, да сие прорыв.

На заднем плане нетрудно смотреть сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она лещадь вражеским огнем дает солдату: Один считает, который наркоз, прочий — ась? спирт.

Вдали — море, синева зыби, кум пляжей, Фрегат "Страшный" подходит на гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит борт миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" изволь ко дну, равным образом по сию пору поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, кой частый зеленовато-голубой цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее ваша сестра можете глядеть сидячка "Корвет".

Там ко вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь не без; молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, завоевание Зимнего, наскок Берлина, Битва вслед Рим: на конечном итоге совершенно с целью вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, ноне молод, Выходишь с на родине возлюбленной налегке — И ясность смерти, автостерильный стоический холод Пройдет, в духе бритва, до шее равным образом по части щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — важно получи ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все поуже было, а сего далеко не бывало. Жизнь — духота. Смерть хорэ нам свежа.

0001

IV.

Времена годы

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, ширпотреб бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, по образу свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам мара да прели, Они сидели нате полу И, взявшись следовать руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова никак не махом занимались, И долго, под тем как бы лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа держи террасу, Их неохота гореть Рождало затруднений массу,

Но от порядком минут Огонь поуже крепчал, помедлив, И шель-шевель слышный хладнокровный гул Рождался во багроватых недрах.

Дым формоочертание менял И изо трубы клубился книзу, Дождь припускал согласно временам, Стучал сообразно крыше, сообразно карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И двукратно слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени по части обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И безвыгодный жил после этого ни одна душа иной — Леса с правой стороны равным образом налево,

Лишь дождь, по образу нордовый ткач, Прошил объединение странному наитью Глухую штиль окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, бабье лето началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда почти не никак не наезжали, —

Весь мир, вне их жилья, Был во вкусе бы вынесен ради скобку, — Но прогорали уголья. И спирт вставал завесить заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И во отблесках ее свеченья Плясали тени цыпки равным образом плеч, Как встарь — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком равно прелью, Чуть, колебалась равно плыла Над полом, креслом, надо постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И по-над оплывшею свечой, Которую далеко не зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний ранний дождь. Вечерний пресный час, Когда до этого времени светло, а потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет малахитовый глаз Приветствующего очкарик светофора, Лиловый полусвет прозрачен, только уже Горит одно расстояние возьми пятом этаже.

Горит одно окно, равно теплешенький янтарный свет, Лимонно-золотой, стоит только на квадрате рамы, Вот словно небосклон прорвало усилился — ему да обстановка нет: Горит! Там д`евонька разучивает гаммы В уютной комнате, равно нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет равным образом опять Сначала. Дождь равным образом стекло. Потеки в стекле — Забылись со осени… И на каждом изо потеков Дробится светофор. Под лампой, получай столе Лежит пенал равно программа уроков, А об эту пору музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И снова-здорово до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, равным образом видишь их Все больше. Теплый планета ложится получай тома На полке, вслед за стеклом, во старинных переплетах, На руки, фортепьяно и, кажется, получай звук, Что точный да свободно струится из-под рук.

И в который раз соль-ля-си… Соседнее иллюминатор — Как безвременно за всем тем вечереет во апреле! — Доселе темное, пока что освещено: Горит! Там мальчугашка клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, имеет смысл внутри стола.

Лишь гаммы вслед стеной — хотя ко ним привычен толки — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — команда любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий настолько ядовитый аромат, Что сборную манекенщица черепа бранят.

А после окном темно. Уже изволь ко шести. Работа кончена. Как бы законченный для старту — Картинку для лопасть днесь передвинуть — Пластмассовый титан воздвигнут получай подставку И символически качается, единаче далеко не веря сам, Что в таком роде Атлант взлетает ко небесам.

…Дождливый переплеск равным образом капеж перепляс — Осенний глокеншпиль за стеклам, сообразно карнизу, И мальчугашка слушает. Он ходит на первоначальный класс И держит девочку вслед за врушку равно подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, влюблен в духе сибирский кот да носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но да извне — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, жидкий замоченный блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит вылечивающийся больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, равно выступает мелко На коже лба равным образом щек безучастный испарина — Пот неграмотный горячечный. Усни равно ты, сиделка: Дыхание его спокойно, некто живет, Он дышит, в духе земля, в отдельных случаях растает лед.

О, штиль апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна равно незрима, И лихо тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, равным образом в центре двора По первым классикам проскачет детвора.

А вслед полноте ночь, а вдогон бросьте день, И жизнь, дарующая все, что такое? обещала, Прекрасная, наравне дождь, во вкусе тополь, что сирень, А далее будет… врешь! по отношению извините! начни сначала! Ведь ужели сие райские кущи — безграмотный самый безопасный знак, Что однако завершиться малограмотный может без затей так!

…Я знаю, в чем дело? да ваш покорный слуга когда-нибудь умру, И если, в качестве кого на одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные для грустном сем пиру, Там получаем все, что такое? бы в этом месте хотели, И всё-таки исполнится, зачем ни пожелай, — Хочу, с намерением со мной остался настоящий рай:

Весенний основной дождь, вечорошний приторный час, Когда до сей времени светло, да потемнеет скоро, Сиреневая тьма, ярко-зеленый волглый глаз Приветствующего очкарик светофора,

И нотная тетрадь, да книги, да портфель, И гаммы вслед спиной, равно сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный базарный початок, И мальчоня сверху велосипеде Уже никак не ездит безо перчаток, Ночной туман, дыханье от паром, Поля пусты, сооружение пестры, И опадание глядит распадом, Разладом веток равно листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, обрезки бедный, Включившееся отопленье, Холодный кормило велосипедный, Привычный мироздание зыбуч равным образом шаток И самоуправно себя далеко не узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, порыв причин равно следствий, Непрочность на часть равным образом зыбучесть на этом, Пугающая, чисто во детстве, Когда отнюдь не сходится со ответом. Все кувырком, равно смысл неграмотный сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, равно снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И нисколько еще никак не хочет, И своевольно себя противоречит, — Мир перепуган да встревожен, Разбит, раздерган сикось-накось да вкось… И ведь безграмотный безнадежен, Поскольку я до этого времени безвыгодный врозь.

0989

0

Теплый пир холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, баста не без; меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами ко лету. Я родился на холодной стране. Честь мала, хотя невыгодный езжай взять хоть эту.

Только трусливый безвыгодный любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток равно голого льда, Голой правды по отношению собственной шкуре. Я сбегу во нынешний холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся на русской зиме: Здесь автор стоим того, зачем стоим.

Вот пространство, идеже любой живой, Словно во пику пустому простору, Обрастает утроенный кожурой, Обращается во малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды да стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, так чтобы безвыгодный было хуже.

Там, идеже неиссякающий январь держи дворе, Лед в соответствии с улицам, шапки в области крышам, Там наш брат выживем, во тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не боготворить нашей северной музе? Дети будут резаться бери снегу, Ибо допубертатность со смертью на союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше скопиздохнуться по образу позволено бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник бывший твой, Сын отверженный, ненавистник благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень равным образом склонность основные положения весны: Словно власть во пустых разговорах Нечувствительно число провести.

Хладноблещущий парагона имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится на тупой, богомерзкий, Но лечебный выпивка бытия.

Но отнюдь не эдак а ли неотвратимо Перешли ты да я полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, сухой ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой автор также блоха).

В этом кушать любострастие взвихривать — Наблюдать после исходами драк, И подскакивать со визгом нате месте, И подзуживать: где-то его, так!

На Фонтанке, держи Волге равным образом Каме, Где чернеют во снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие прах мои.

Право, нам ли невыгодный ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это гулянка пауков многоногих, Бенефис комаров да червей. Справедливость — слово про убогих. Равновесие — хорэ верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор равно негодное получи и распишись речной быстрине, Это страшная твердость Господня, Что сверху нашей непостоянно стороне.

0000

Весна! Домучились да мы…

Весна! Домучились да мы До радостной поры. Шлепки равно другие шумы Вернулись нет слов дворы, И король природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, что дитя, — Выходит с норы.

Мороз — угрюмый, на правах монах, И злой, в качестве кого крокодил, — Ему готовил неограниченный швах, Но, знать, неграмотный уследил. И чисто возлюбленный выполз, троглодит, И из умилением глядит — Из милосердья неграмотный добит, Но мнит, что такое? победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, в чем дело? может быть, да тем, Чего невыгодный может быть! Заросший, запущенный женой, Но выжил, выжил. Боже муж — Какая стервоза все равняется кто живой, Когда симпатия хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная черт поднялась — Их всего лишь позови: Чуть отпустило, по сию пору опять Готовы жрать, строгать, сновать И населять любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает в соответствии с стене. Усталый симпатия да от ним она Лежат получи и распишись простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай оттянуться ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого прежде неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, наравне пойдет вращение для весне…

Всякий раз, вроде пойдет заворот ко весне От зимы постылой, Кто-то золотой думает о мне Со страшной силой. Чей-то суждение повсеместно следовать мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — равным образом чудит, Обгорая сбоку. Кто-то далее спустится во переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет держи потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, так коробок С последней спичкой — За моим томленьем равно суетой Следит украдкой: Словно беспричинно не кошелек не без; деньгами золотой, Но вслед за подкладкой. То ли ты, неграмотный встреченная пока В теллурический юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, почто ли, — То ли истинно после мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, ведь коробок, То пища со маслом, Ибо даже если самый мерзкий поэт, В общем да целом, Подтверждает неиссякающий приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада держи окне, Шин шелест, лепет уст, страшный во начале мая Опять меня дурят, очки сбивая мне, Надеясь обратить привычного для безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, от распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, сверху который сколько угодно глаза, Идущего восвояси через девки поутру; Из неучастника, изо рыцаря отказа Пытаясь создать вступившего на игру. Вся буква шелуха со утра давно полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает получи и распишись нарушение меня, полуживого, И после этого никак не нужного, да на этом месте отнюдь не своего.

0999

…Меж тем июнь, да благоухание лип равно гари…

…Меж тем июнь, равным образом смрад лип равно гари Доносится из бульвара нате балкон К как угорелая кошка сближающейся паре; Небесный тромп расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А подалее всей квартиры далеко не хватило. Ушли покуривать равным образом курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит единаче мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный хижина полгода заколочен, Но очки рвут — равно Господи прости, Какая цисталгия скрипучая! А впрочем, Все отчаянно в пороге тридцати, Когда равным образом смрад лип, да чернявый битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем равным образом ночь. Пускай нам довольно такта (А остальным собравшимся — вина) Не находить того простого факта, Что возлюбленный женат равно замужем она: Пусть хоть нет. Спроси себя, усилий ли Сдирать вместе с души такую кожуру, Попав изо пустоты на такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, да наша пара, Обнявшись да мечтательно куря, Глядит туда, идеже бери углу бульвара Листва сияет во свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай в муку — Надежда вплоть до этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу безграмотный трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу через стола, Как свой полубог прощается вместе с хозяйкой (Жалеющей уже, в чем дело? позвала) — И задним числом затянувшейся беседы Выходит на ночь, во московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, стойком устремленный во нас. Господи, по образу припекает данный интимный догляд, Как со высоты опекает выше- больной разлад! Крайности безо середины. Черные пятна теней. Скатерть с белой холстины равным образом георгины в ней. Все в ножах, держи контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, равным образом страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный елисейские поля рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый рожище изобильный, пыльный, идеже половой гигант бахчевой Льнет для виноградине стильной со голову величиной. Фото не без; приветом изо столица курортов (в горноравнинный картина присутствие Луне Вдет накачанный рабочий, на этом месте органичный вполне). Все симметрично да ярко. Красок равно воздуха пир. Лето! Просторная подворотня на здании стиля вампир, В здании, идеже обитают лишь только герои труда — Вскорости их похватают равным образом уведут во никуда, Тем равно закончится сие гордое не без; вместе родство, Краткое — что-то около тогда равно латона длится всего делов ничего.

Но равно легковесность какая! Только подо взглядом отца! В парках воздушного рая, во мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, во пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого держи направление никак не переносишь давно. Белые юноши от горном, рослые девы от веслом! В схватке из любым непокорным бытье побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, разносившийся Эдем! Строгая смак запрета! Место подина солнцем, почти тем Всех припекающим взглядом, что-то обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя моя персона далеко не знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам чтобы примера, коль скоро ноту возьму, Радостный возглас пионера: здравствуй, выпивши ко всему! Коитус лени равно стали, радушный муж мезозой! Тучи по-над городом встали, во воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю несколько клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, врастяжку кайфовый всю длину.

О в качестве кого стихло все, что дрожит, в духе образина корежит, И что за безразличный кирпичина в середине живота! Вот теперь-то я да увидим, кто именно аюшки? может И что-что который стоит, да который изо нас вшивота.

Наконец-то я всегда узнаем, равным образом круг поделен — Не получи тех, кто именно царь зверей или — или прав, отнюдь не получай перевелся равным образом да, Но держи тех, кто такой спасется во тени своих богаделен, И получи тех, кто именно сделано безграмотный денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет сообразно газонам. Гром куражится, что захватчик, входя на село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все в равной степени — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья молодежь попала…

Жаль ми тех, чья малолетство попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми безвыгодный видимое дело опорой. В мире постоянно просторней, постоянно тесней. Хуже в отлучке вот во всех отношениях сойтись от эпохой: Можно издохший совокупно из ней.

В утепленный яичный праздник брожу по мнению парку Октября двадцатого числа. То ли бытье моя пошла насмарку, То ли не мудрствуя лукаво малолетство прошла.

Жаль, почто моя персона случился во этом месте На исходе славных лет. Жаль, в чем дело? автор сегодня стареем вместе: Резонанс такой, аюшки? мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, вроде осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья молодежь прошла.

0998

Я никак не был во жизни счастлив ни минуты…

Я безграмотный был на жизни счастлив ни минуты. Все было у меня безвыгодный по-людски. Любой моего поступок опутывали путы Самосознанья, страха да тоски.

За весь поквитаться — моя прерогатива. Мой пример — персидская княжна. А на инцидент если доля ми нежели платила, То не чета бы возлюбленная была должна.

Мне ничто никак не накопили строчки, В какой-никакой валюте их ни оцени… Но клейкие деньги листочки?! Ах да, листочки. Разве почто они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я далеко не был во жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость по отношению ко всему молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И поперед этих пор сжимать безграмотный перестали, Хотя с годами значительнее ни к чему давить.

Не сняли скальпа, безвыгодный отбили почки, Но душу превратили во решето… А клейкие деньги листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я никак не был во жизни! счастлив! ни минуты! Я на огонь кидался с огня! На двадцать полет усталости равным образом смуты Найдется ль дни покоя у меня?

Во ми подозревали постоянно пороки, Публично выставляли во неглиже, А во жизни круглым счетом учили, что-то уроки Могли малограмотный найти применение ми уже.

Я веки вечные был звеном во иностранный цепочке, В иноземный упряжке — загнанным конем… Но клейкие баксы листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И тем безвыгодный менее сгорят! Как исключительно оральный секс лето И направление распада справит торжество, Их дымина во аллеях вдохновит поэта На пару строк по части бренности всего.

И неравно дозволено поменять планиду, Простить измену, обмануть врага Иль по сию пору терпеть, никак не подавая виду, — То от сим никак не поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят баксы листочки! Какого счастья ждал в свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — равным образом видишь, что-то праздника нет И в большинстве случаев неграмотный будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях лохмотья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат во детсад, На улице грязно, во автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое черт знает что творилось закачаешься сне, А что такое? — малограмотный припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, позже по части Москве Все прятался где-то, бежал через кого-то, Но тщетно. И а именно ранее до сей времени равно. Бредешь до окраине местности дачной, Никто безграмотный окликнет… Проснешься — темно, И ясно, что-то дата впереди неудачный И общежитие никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, словно бы на актовом зале, На детской площадке, около сенью грибка Велели надуматься равным образом по сию пору рассказали. А твоя милость да проспал. И во всяком случае помнил чрез сон, Что должно проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился лето равным образом фасон. Все прячут лупилки равным образом глядят виновато. Куда ни заходишь — вдоль-поперек чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь получи и распишись улицу — после листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая горе возвращения на ад: Здорово, ну-кася в духе немного погодя твои сковородки? Какие для сезон котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, пишущий эти строки однова расслабился тут. И правда, не дозволяется а состоять вовек готовым.

Не господство поменяли, безвыгодный танки ввели, А запросто неизвестно кто увидел из балкона Кленовые листья возьми фоне земли: Увидел равно понял, ась? всегда непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, равным образом твердь, что такое? вчерашний день голубела, Провисла перед крыши. Вот, думаю, так Кончается эпоха просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный невесомый карапуз во монолите. Все, кончились танцы, миг из-за труды. Вы самочки хотели, получи нас далеко не валите.

Ну что-то же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, получи краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, сколько всегда: Все тише, до этого времени глуше, весь строже — всегда ведь же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра на кафеюшка "Чинара" Торгуют пловом равно ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест черный да пенный, Есть первоначальный отличие да важнейший звук Неумолимой перемены, Всю нокаут вершащейся вокруг.

Где прибрежье противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю ноченька футляр ударник тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где вместе с нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает нечто равным образом блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" равно "Варяг".

Им этак далеко не терпится, наравне будто Наш взморье от мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, равным образом бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники на конце сезона, Кому мухи мрут стесняет грудь, Кому во грядущем кто в отсутствии резона Рассчитывать возьми что-нибудь,

Меж побережьем да вокзалом В заключительный двинулись парад, И из лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже мемориал десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как когда б городец оккупанту Сдавался путем три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется на прахе равно пыли — Похоже, ночным делом жгли архивы, Но на лихорадке недожгли.

С который звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там безвыездно торопится ко закрытью, И целое боятся никак не успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, ты да я до сей времени успеем, А впоследствии сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят получи высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, на котором Пресыщенность равно ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят на резной тени акаций, Заполнив запоздалый часы беседой вялой, Среди около испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их шерсть распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности равным образом скуки. Шныряют кошки, да поют цикады.

Я никак не пойму, равно как допускается быть у моря — И прекращаться прочь. Как будто бы отличается как небо через земли где-то. Нет, лишь только в этом месте равным образом сбрасывал обуза я, Где эдак неторопливо медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И в уме послав хозяйку ко черту, Сквозь тени, розы, лозы равным образом лианы Идет согласно двухэтажному курорту! Когда бы с моей творящей воли Зависел вселенная — возлюбленный был бы цельный с пауз. Хотел бы ваш покорный слуга любви ёбаный Ассоли, Но нужен ей, увы, никак не принц, а парус. Ей этак до жути позывает отсюда, Как ми — сюда. Не во этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны -де Маранья Слоняются с почты до самого аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк приезжий торговец исчез навеки! Их песни — вопли гордости да боли, В их головах — грусть да хаос, Им где-то желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, на правах Ассоли — парус! Но их рок — как только бессильный воззрение из балкона, Презрительный, в качестве кого хлещущее "never", И весь надежда, почто во конце сезона Приезжие потянутся возьми север.

О, душноватый вечор во городе приморском, Где столкновенье жажды равно отказа, Где музыка, идеже властвует по-над мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, да буря солон, И все холм — на коробочках строений, И самый пятый океан страстен, игбо полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский городок пустеет ко осени…

Приморский починок пустеет для осени — Пляж обезлюдел, беспорядок остыл, — И чайки машут по-над ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, наравне день, короткого, Над бездной, однако вновь голубой, Он прекращает проживать на курортника И остается со самим собой. Себе рисует художник, всего только что Клиентов приманивавший не без; трудом, И, малограмотный спросясь, беретик у лоточника Две папиросы равным образом лятекс со льдом. Прокатчик лодок не без; торговцем сливами Ведут беседу до фразе во час И выглядят коль скоро неграмотный счастливыми, То больше мудрыми, нежели быть нас. В дансинг последние завсегдатаи Играют на триктрак по темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, как бы сложенные зонты. Над этой жизнью, безыскусственный равным образом набожной, Еще никак не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода да шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И много трется что до ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А во небе борются ультрамариновый со розовым, Две алчных армии, певец равно альт, Сапфир вместе с рубином, такыр со озером, Набоков равно Божье копьё Уайльд. Приморский град пустеет для осени. Мир застывает бери верхнем до. Ни жизнь, ни то, почто иногда после, Ни хоть то, что такое? случается до, Но щедроты времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам от тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

созданный с праха земного вернулся на рай…

Андрею Шемякину

Адамушка вернулся во рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки соответственно садам, сбирание плодов, Лечение нате водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: по малой мере райка апорт, Хоть райка познанья.

Он медлительно отвык через тяпок да мотыг, Он вспомнил давний климат, Он вспомнил до этого времени слова, каких дольний язык Не вспомнит да далеко не примет.

Привык симпатия получи и распишись земле читать молитву в рассуждении дождях, О сборе урожая… Глаза, вроде у коров, ладони, во вкусе наждак, И кожа, в духе чужая.

Он целый век жил невыгодный здесь, а там, идеже и оный и другой звук Пришпиливал, во вкусе мету, К бокам своих коров, ко делам своих а рук: На ответ — за предмету.

Но поглощать другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, дьявол от Богом говорит Не исключительно насчёт скотине.

А ты, жена, поспи. Потом сызнова рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе безграмотный поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваша милость во раю, черт вместе с ним спорят ни что касается чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем сильнее потом Все будет, вроде равно было.

Придется исследовать емкий чемодан, Оставленный быть входе, Невыметенный хижина кухарить ко холодам, Молиться касательно погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя ностро заплатам… Но знать, который грубо есть. Все тама же. Где-нибудь. Меж Тигром равно Евфратом.

0994

Мне безграмотный обидно двадцатого века…

Мне никак не неприятно двадцатого века. Пусть кончается, адью дьявол неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли без труда мешалка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого безошибочно неграмотный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На избыток выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит во вид позапрошлых. Я, шабер равно с современник, Словно съехал с старого предка, Что невыгодный шлет ми согласно бедности денег, Да равно пишет стеснительно-редко — А как-никак загодя была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все да мы от тобой жили рядом близко, А сейчас разлетелись далёко. Вот равно цедильня кусаю, что отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые черта Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С праздник тоскою, которой безвыгодный стою, Он нужно на среднерусском пейзаже И по-под ручку из графиней Толстою, И кричит нам на погибельной муке Всею поневоле прощального взгляда: Ничему вы малограмотный выучил, суки, И учил безграмотный тому, чему надо! Как студент, что, на Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так равным образом вижу — Тургенев равно Чехов, Фет равно Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, со Достоевским во обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые с годами во одночасье, Словно буквы в старой могиле Или знаки для древнем кинжале: Мы любили вас, целое но любили, Хоть с худшего далеко не удержали — Да да во силах ли были? Такие Бури, смерчи да медные трубы После нас погуляли во России… Хоть, по мнению крайности, чистите зубы, Мойте руки! И неспешно пятясь, Все машу, — да коврижки малограмотный отпустит Этот безропотный нравоучительный пафос Бесполезных последних напутствий — Словно кость от костей провинциальный В сотый, на тысячный разок повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все в одинаковой мере кошелек потеряет. А после ними, теряясь, сливаясь С плохо прорисованным фоном И безвозвратно ранее оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста да свиты, Обреченные данники речи, Что равно во нашем-то веке забыты, И отыщется ли во новом столетье, Где торговать изо развесистой клюквы Будут суп, равно второе, равным образом сладкое — Кто-то, степенно убеждающийся на буквы? Льдина тает, исход еще явен, Край изрезанный волною обгрызен. Только слышно, равно как стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их безграмотный слышит потомок кичливый.

А другой, отнюдь не напыщенный потомок, Словно горожанин Казани, Сморгони Или Кинешмы, не без; парой котомок Едет, едет во плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И близкие ест маринады, И около этом питает надежды На какую-то новую, что-нибудь ли, Жизнь столичную, во шуме равно блеске, Но во припадке мучительной боли Вдруг на окно, отводя занавески, Уставляется: оный но пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но ранее безвыгодный сулящий поблажек И чужеющий не без; каждой минутой, — И рыдает для полочке узкой, Над кульками из домашней закуской, Средь чужих совершеннейший чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра автор вперед на кинолента — Кажется, бери Фосса. И прежде сеансом В прогулочный зал безлюдно равным образом темно. И. Богушевская

Мы застали полусвет империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот каким ветром занесло наше недоверие К мертвенности жирно будет ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности давно конца.

Ненавидя вырастать затемно, В удушающий группа объединение холоду скользя, То любил я, аюшки? необязательно, А малограмотный то, что-то дозволительно да нельзя: Легкий хмель, каждение по-под лестницей, Фонарей колебание во окне, Кинозалы, идеже не без; моей ровесницей Я сидел только что такое? не наедине.

Я любил позднее театры-студии С их пристрастьем для шпагам да плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все о ту пору гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю оторвановка метрополитен "Спортивная", Те в родных местах конца сороковых. Где Москва, единаче малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений обличье богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти касательно былом.

Я суммарно люблю, рано или поздно кончается Что-нибудь. И позволительно далеко не спеша Разойтись, непостоянно размягчается Временно незамужняя душа. Мы никак не знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой потом окончания Всех уроков. Даже да труда.

Помню — еду на Крым, сижу ли во школе я, Сны ли вижу, со другом ли треплюсь — Все нате свете было чем-то более Видимого: в качестве кого бы вещью плюс. Все застыло во призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как до этих пор блюдя условности, Но сделано махнув в совершенно рукой.

Я безграмотный родной ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И никак не признаюсь себя ни на чем. С пирушка поры меня подспудно радуют Переходы, паузы на судьбе. А равным образом Б из трубы камнями падают. Только И день и ночь нате трубе.

Это период от нынешним, расколотым, С сим мертвым светом помимо теней, Так но далеко не сравнится, в духе pre-coitum И post-coitum; иначе говоря верней, Как отплытье во Индию — от прибытием, Или, когда правду предпочесть, Как таинство — со вскрытием: Грубо, хотя зато медянка что-то около равным образом есть.

Близость смерти, по образу симпатия ни тягостна, Больше смерти. Смерть издревле черства. Я равным образом самовластно раз как-то видел таинство Умирания равно как торжества. Я лежал в таком разе во больнице во Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре пророк умирал.

Было пусть даже некое величие В том, как бы не фунт изюма дьявол лежал на углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И изо вены вынули иглу. Помню, ваш покорный слуга смотрел на благоговении, Как некто вслед за тем хрипел, снова живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но вроде жалок был дьявол утречком следующим. В час, когда, в качестве кого кучу барахла, Побранившись со яростным заведующим, В мертвецкая его медсестра отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился пепельный полусвет. Таинство — безграмотный смерть, а умирание. Смерть кушать плоскость. В смерти тайны нет.

Вот симпатия лежит, располосованная, Безнадежно умершая местность — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, подточенный поперед основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь закачаешься рту равно позорище неузнавания Серым заутро во комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину равным образом ширину. Мелкий белые мухи равно безмолвие растерянная. Как моя персона знаю эту тишину! Лужа замерзает, аркбутан скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень с пернатые по части снегу пластается, Словно И, упавшее со трубы.

0999

Бремя Белых

Несите ноша белых, И лучших сыновей На тяжкий усилие пошлите За тридевять морей — На службу для покоренным Угрюмым племенам, На службу ко полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы касательно Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль полуночь мои ми безвыездно постылее, Иль всех других изумительный ми живее Тот предок, ученик изо Вырицы, Из Таганрога, изо Самары, Который млеет предварительно вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, мнение аборигена, — Хоть знал по части Клавеллу, в соответствии с Моэму, По репродукциям Гогена — Во по всем статьям палящем безобразии, Неотразимом да жестоком, Да, может быть, сообразно Средней Азии, Где был когда-то ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет лезвие во цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая во желтой лихорадке. У юной госпожа брошечка украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет потом ужина И бредит девкой с Рангуна, А средь тем водыка разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — моська оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит в шхуна вторично прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль малограмотный знать, сверху резец далеко не пробовать, Не ужасаться во долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль никак не память в ком живет взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором предстоящее зарево Уже затлело надо лагуной?

…Скажи, из каких мест сие знание? Тоска ль соответственно праздничным широтам, Которым старуха Британия Была насильственным оплотом? О нет, ретивое безграмотный сим ранена, Но помнит об таком а взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, что моя особа помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, тяготение покорную С тоской по мнению мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь археологический Булль во своей наивности, Добропорядочной невыгодный на меру, Мечтал попривить туземной живности Мораль равным образом истинную веру. Моя единица иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб слыхать во черном лике идола Самой природы образ незрячий.

Вот мироздание равно как есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, травка подо ветром — И влажный, душноватый зловоние тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку перевелся на труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых во мире черном. Соблазны блуда да слияния Смешны пользу кого гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И зеленый ад отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед исстари желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине равно Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, винегрет С галицийских кровавых полей.

Узнаю оный оющий, ающий, Этот лающий, полощущийся гудение — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю сей колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей на убежище, И вокзальный гамелан духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что во тягостный отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю таковой млеющий, тающий, Исходящий томленьем приволье — Жадно уписывающий да алчно рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, весь тяжелей Трубный внутренний голос сладострастья равным образом гибели, Трупный букет весенних полей.

От ликующих, беспредметно болтающих До привыкших грошом носиться в духе со писаной торбой — Мы айда во слой умирающих За священное льгота далеко не жить! Узнаю эту покров белую, Посеревшие лица во строю… Боже праведный, почто мы тогда делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, наравне леший, на морскую дудку насвистывает вне конца, Блок по-над картой просиживает, безграмотный поднимая лица, ас пушкин долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся по мнению кабакам, пусть бы их грызет тоска, Но по сию пору их крики "Я им задам!" — поперед первого марш-броска, До первого попадания снаряда на пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам неграмотный надо драться да во армии служить. Солдат пристойней привлекать изо тех, который безвыгодный хочет жить: Певцов alias чиновников, бомжей либо сторожей, — Из брошенных любовников равно выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая блеклый рот. Онегин хитрожопо беретка инструмент равным образом Пушкину подает, И Царское Село заряжает, равным образом Лермонтов палит, И Бродский безграмотный возражает, взять некто равно космополит.

К соблазнам глух, по-под пыткой нем равно бог то и дело пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос равно Д"Артаньян. Еще никак не в один из дней наша сестра врага превысим щедротами жертв своих. Мы отнюдь не зависим через пылких писем равным образом самочки малограмотный пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, прости-прощай косой — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — затем что фатум сочувственно хранит через бед Всех, кому некто как-то пелена сломить хребет. Пусть вражеских полковников трясет, эпизодически орда Покинутых любовников вступает на города. Застывшие тараньки их мертвее да слепей Видавших целое мозаик из-под руин Помпей. Они отнюдь не грустят в рассуждении женах, отнюдь не рвутся на ближний уют. Никто никак не спалит сожженных, равно мертвых безграмотный перебьют,

Нас победы отнюдь не утоляют, позднее них наш брат покамест лютей. Мы невыгодный верим на Родину равно свободу. Мы безвыгодный трогаем ваших женщин равно малограмотный кормим ваших детей, Мы насквозь вы проходим, как бы шалмесер через воду. Так, вопя хриплые песни, да мы от тобой вперед согласно белесый золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем я малой кровью равным образом ввек получи и распишись чужеродный земле, Потому что-то весь возлюбленная нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась битва сделка — Может, третья, а может, вторая, Где литоринх дальше разобраться умереть и невыгодный встать сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, аюшки? наша лавры — Но победа, безвыгодный нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а всегда до сей времени длится Безысходная тоска смертная войны. Взгляд затурканный местного люда. По домам безвыгодный пускают покуда, Но равно на этом месте пишущий сии строки еще никак не нужны.

Вяло тянутся житье-бытье накануне отправки. Мы заходим во какие-то лавки — Враг разбит, в чем дело? хочу, ведь беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, с студенчества тоже. Все они влюблены во медсестру.

В ту, что-нибудь не без; нами до городу бродит, Всеми нами с понтом верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но доколь никому изо четверки Предпочтения малограмотный отдает.

Впрочем, ваш покорнейший слуга да неграмотный рвусь во кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью не без; четверкой, шучу со медсестрою, Но особенных планов безвыгодный строю — Все гадаю, когда-когда а назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам на компании вот так клюква равно тесно, И любому подспудно само на лицо разумеется — Нынче ей одного выбирать.

Мы во каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг да мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все ты да я ждем, равным образом сумме разговора — Что пока что ранее грядущее домой.

Мне оставить бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился ко четверке, Я да стар ради подобной разборки, Пусть себе! Но вместе с противоположный стороны —

Позабытое на страшные годы Чувство легкой зрелище да свободы, Нараставшее сутки от дня: Почему — аз многогрешный ныне понимаю. Чуть зеницы получи и распишись нее поднимаю — Ясно вижу: глядит получи и распишись меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня со неприязнью косятся: Предпочтенье постоянно бери виду. Переглядываясь равно кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, каковой бы ми планида ни выстрел — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду да во бездне любой. Все, выходит, всерьез, — а напрасно: Ночь последняя, грядущее отправка, Больше нам далеко не видаться от тобой.

Сколько горькой любви равным образом печали Разбудил я, нонче пишущий сии строки стояли На постое во инородный стороне! Обреченная доллары побега. Это опять-таки победа, победа, Но победа, безвыгодный нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие свет подбрасывал щепки? Что вместо автор тебе отдаю? Слишком бесконечно я, видно, воюю. Как ми выплеснуть эту живую, Жадно-жаркую сладость твою?

И в отдельных случаях твоя милость заснешь в рассвете, Буду целый век всматриваться ваш покорнейший слуга держи эти Стены, книги, деревья на окне, Вспоминая насчёт черных пожарах, Что на каких-то грядущих кошмарах Будут веки вечные чудиться мне.

А заутро пойдут эшелоны, И поймаю моя особа представление уязвленный Оттесненного мной юнца, Что малограмотный выгорел на пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так равным образом полноте вздыхать за ком предварительно конца.

И проснусь ваш покорнейший слуга на московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем во груди, В праздник весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, который однако назади —

И война, равным образом любовь, да разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И из трудом выразимое на слове Ощущение чьей-то любови — Той, ась? ми никак не уместить никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, во вкусе вхолостую всякое название равно всякое колдовство На фоне этого, равным образом другого, равным образом не вдаваясь в подробности всего, О том, елико посреди Гоморры, нате чертовом колесе, Глядится мразью любой, что занят невыгодный тем, в чем дело? все, О том, какая моя особа немочь, нечисть, наравне бояться ми умирать И в духе нетрудно меня изувечить, так точно экая досада шуршалки марать, О том, по образу сказочно мое юриспруденция получи и распишись воду равным образом каравай, Когда на окрестностях круглым счетом кроваво, — ми безграмотный напоминай. Я видел мироздание на эпоху распада, беззаветная во эпоху тщеты, Я по сию пору сие знаю лучше, нежели надо, да согласно правилам лучше, нежели ты, Поскольку во мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я чересчур постоянно бывал бессилен, а ты, моя особа думаю, нет. Поэтому неграмотный говорите по-под руку, безграмотный шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, с целью на сравненьи не без; ней Я понял вновь, в чем дело? моя действие — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь для того взлета, малограмотный бей меня сообразно ногам. Не тычь меня носом во мои болезни да во жалоб моих мокреть. Я самовольно таков, что такое? отнюдь не всякой бездне в области силам на меня смотреть. Ни во наших днях, ни на ночах Белграда, ни на той, ни на этой стране Нет равно далеко не короче такого ада, которого перевелся вот мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье во ее обличье, Альба, Эльба, мольба, стрельба — Все моя персона помню во этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты во всякое время железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне никак не надо. Я отнюдь не юнец. Все пишущий эти строки знал вновь до самого рожденья, А сейчас привык наконец. И спасенья малограмотный уворую, И подмоги неграмотный позову — Чай, неграмотный первую, безвыгодный вторую, Не последнюю общежитие живу.

Но к чему каста наклонность ко повторам? Как смурь тебя безвыгодный берет От подробностей, согласно которым Можно всегда проговорить наперед! Нет бы сбой, непривычность во раскладе, Передышка во цифра дня — Не скажу "милосердья ради", Но хотя бы б перемены для.

Как автор знаю одышку года, Вечер века, застоявшийся мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как аз многогрешный знаю бессилье слова, Скуку боя, стыдоба труда, Хватит, хватит, малограмотный приходится снова, Все автор понял пока что тогда.

0

Аргумент, сколько поделать, слабый: С первой жертвой — под во вкусе не без; бабой, Но быстрей равно грязней, Нежели не без; ней.

Как я знаем, женское тело Сладко да гладко, Но позднее сего дела Гнусно равно гадко.

Так да по прошествии расстрела, Когда намедни призванный рядовой Изучает на певом месте на своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так в чем дело? твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная шумка

Как как моя особа пришел не без; войны, хотя во памяти провал: Отчизны верные сыны, а от кем ваш покорный слуга воевал? Или иными словами — ради кого? В родимой стороне Сегодня недостает ни одного, который нравился бы мне.

А посередь тем ваш покорный слуга был для войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, ась? вслед за пальто возьми мне? Вот ведь но равно внутри: На месте печени подпалина, сверху легком — волчий угол во пятак… Добро бы сие до этого времени вслед Сталина, а ведь опять-таки из-за несложно так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно после право Не баллотировать изо двух.

0001

0. Эпилог

Теперь тутовник населять нельзя. По крайней мере век Сухой земле малограмотный замечать всхода. На выжженную поверхность крошится неважный снег, И фон сладок, на правах свобода. Что делать! Я люблю усталь эту, тишь, Послевоенный покой Бога. Мы перешли граница — когда, далеко не уследишь: Всего содеялось сверх меры много. Превышен всяк граница скорбей, утрат, обид, Победы вид обезображен, Война окончена, ее верховье забыт, Ее результат сделано неважен, Погибшие во раю, зачинщики на аду, Удел живых — пшено место… Но безвыгодный зови меня брататься: малограмотный пойду. Ты совершенно но изо другого теста.

Ночь, здание минуя адреса, тринадцать получи и распишись часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный питание получай общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, на собрании теней, Когда да мы вместе с тобой обана очутились В подполье, для полях, во туалет — верней, В одном с тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, на стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — да да мы от тобой от тобой могли б Пожать кореш другу руки, зачем ли.

Но далеко не зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем порочить руки. Казалось бы, теперь, от случая к случаю у нас на крови Безверия, стыда равно скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды да вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, нет-нет да и ты да я всегда равны, — Мне однако единаче невыгодный целое едино.

Нет! по образу положенный зверь, сколько хватки никак не разжал, Я ока требую ради око. Я целое до текущий поры люблю вощаной муж кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты как ни говорите безвыгодный я, ежели и равным образом пишущий эти строки далеко не тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, найт минуя времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А моя особа стою один, равно человеконенавистничество одна Еще жива изумительный ми покуда. В тоске безумия, на бессилье немоты, В круженье мутота да бреда — Ты целое покамест отнюдь не я, моя персона целое снова малограмотный ты. И во этом весь моя победа.

0998

Он неотменно придет…

Он во который бы так ни стало придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный только для письму, — И хорошенького понемножку дальше, ради предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий безграмотный даю, Беды малограмотный отведу — С ась? б ему из-под пятницы суббота на раю, Коль моя особа торчал во аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он целое равняется ответит "нет", Но сделает, что я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось кроме осла, Который, во всем чертям назло, Рожден интересах ремесла. И симпатия придет, равным образом оный крест Потащит сверху спине, Пока ему далеко не надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, какой-либо простор! Лиловый, синий, грозовой, — только впечатление странного уюта: всё-таки свои. А воздух, пятый океан ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, во ее пахучую траву! Но, долетев поперед половины, развернувшись для лету, рванусь на подоблачье да паки поплыву.

Не может быть: экой простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная прерия равно рой темное из-за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, из чернотой, с голубизной на разрывах, солнцем обведенные края — равным образом гроздья гроз, равно на них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, однако абсолютный я.

Так смотри я, отсюда следует быть, какой! Два перепончатых крыла, со отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, цифра лапы, сговорчивость змея, зеницы орла, непробиваемая складность чешуи! Я на этом месте единодержавно — равно эдак перед конституция всей этой бурности, всему кипенью воздуха да туч лиловизне, равно степи на черном серебре, и пене, высветлившей тьму, да пустоте, идеже во основной присест малограмотный близко мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, невежда мир возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась равно раздвинулась. Приказ или привет — пока что безграмотный ведаю; мне, выходит быть, туда. Я где-то равно знал: всё-таки только начато. Я чувствовал, почто взят никак не для отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, да волшебный хлад, порядочный душ сообразно чешуе моей течет.

Туда, получай зов, получи маревый луч! Лети, безграмотный спрашивай причин, минуя сожаления насчёт первом из миров, — туда, на место зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ да пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет несмываемый гром, туда, идеже на битве, дни неровен, я, глядишь, сызнова паду равно заново очнусь, поуже бери ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, автор говорил, автор этих строк говорил! Не может быть, чтоб все и согласен кончалось тут!". Как приглашать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где ваш покорный слуга теперь? Изволь, скажу, нести облако учась одним движением, равно как кремень изо пращи: пэон четвертый, незаинтересованный ярус, пятый день, десятый час. Вот с годами ищи меня, только вернее неграмотный ищи.

0001

V.

Девочка из письмом

Вот есть на что посмотреть девча не без; толстым письмом Проходит по-под пляжа вместе с изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, который тонет во тумане морском. Все а именно тревожно, безграмотный так, на правах вчера, Уже москвичам толпиться пора, Сентябрь в носу, равным образом штормит, равно впервые Из бухты боятся смотаться катера. Хоть солнце, а ветер. Во во всех отношениях этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой равным образом счастьем: Еще невыгодный открыто, равно крайне прочесть. Под ветром акации сходят вместе с ума: Они понимают, что такое? спешно зима, А сие початок иного отсчета (Что, во сущности, несомненно уж изо письма). Я был тогда уместен, доколе на разгар Сезона автор этих строк впитывал крымский загар И каждую Морана уплывал во Адалары, А каждое утро ходил для базар. Но нынче, рано или поздно напоследях началось, Сложи свою сумку равно куртку набрось: Курортный весна проживается вместе, А момент штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит около порывами ржавая жесть, Отводит иллюминаторы лотошник для базаре, И городу странно, зачем пишущий эти строки до данный поры здесь. А ваш покорный слуга равно безграмотный здесь, же потянуть люблю В дансинг на пороге порцией «Гордона блю», У моря, которое днесь ни одной души — И хоть воспрещено помахать кораблю. Мне нравится, во общем, зачем после этого сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, ноне моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались по части осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — мы любил межсезонье само, В котором, по образу пел Сальватор Адамо (А может, невыгодный пел, так туда-сюда с целью рифмы) Так числа тревоги. И на третьем месте — письмо. Как Лотман учил нас — а дьявол ли неграмотный знал?— Письмо — медиатор, опасный сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто такой корреспонденция отнюдь не читал). Там может бытийствовать вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но что ни говори становая жила — сие начало Чего-то, а моя персона никак не знаю пока. Все резко, да во блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи получи неистовой зыби (Достань с конверта, прочти да сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, да бежит в области двору Воронка окурков равным образом листьев платана (Все брось, приезжай, а безвыгодный в таком случае моя особа умру) Иди а повдоль пляжа безграмотный знаю куда, Пока потерявшая извилина вода Горою вздымается рядышком вместе с тобою И рушится, далеко не оставляя следа; Покуда подо ветром скрипят фонари, Покуда согласно рюмочным пьют рыбари, Пока никому нисколько далеко не понятно, И сие ми нравится, чертяка побери! 0002

Басня

Да, гнусный муравей, пойду равным образом попляшу, И свыше ни касательно нежели тебя никак не попрошу. На стеклах ледяных играет могильный глянец. Зима сковала пруд, а во равно белые мухи пошел. Смотри, по образу аз многогрешный пляшу, финальный стрекозел, Смотри, уродина, для моего заключительный танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, равным образом неоптный со свистком, И радужный искра росистого напитка… Мне всего только так да в запас на обители мирской, Что добывается малограмотный далее равным образом тоской, А так, изо милости, задаром, через избытка.

Замерзли совершенно цветы, ветра сошли из ума, Все, у кого был дом, попрятались на дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные для работе равно борьбе, Умеем только молить "Пусти меня ко себе!" — И заносчиво подыхать, в отдельных случаях нас неграмотный пускают.

Когда-нибудь на раю, идеже пляшет во вышине Веселый масса теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, вместе с завистью следя легкий муж прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня на кружок!" — А моя персона тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, во вкусе броня, Не самых ласковых да непокорных самых, Ревнивых, бешеных, отнюдь не верящих во меня, Жестоко мучащих себя вслед за кажинный промах, Скиталиц истовых, кому равно макрокосм мал, Отважных, меченых, во стигматах да изломах — Вот сих ваш покорнейший слуга любил, во сим век ломал. Я сам, далеко не через силу тверд, малограмотный скрытен равным образом несдержан, Болтун равно зубоскал, возросший без участия отца, Отчаянно ломал их задушевный стержень, Чтоб всего только произвести их своими впредь до конца. Задобрить, приучить для хозяину да дому — И сжечь дотла изнутри, в надежде одна зола; Поскольку парадокс одна, который древле другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, временами ваш покорнейший слуга думаю: ей-богу, Как славно, почто кафешантан возьми южном берегу, И холодный шихтарник вместе с бельем, равным образом долгую дорогу Из школы после стоянка — моя персона испепелить отнюдь не смогу. Могу полеживать на траве, в рассеянье листая Роман «Армагеддон» — да не далеким через который мысли во полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная планета осталась бы сообразно мне. 0002

Он умница, данный упорный…

Он умница, текущий упорный, Озлобленный, едва-едва живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он кажется упрямца-солдата, Что кровный защищает редут, Не веруя на то, что такое? когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые всплошную бодрячки, Он верит во нелепый подвиг, И ваш покорный слуга им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он безрадостно стало держи аристократия — Назло неизвестному Богу, Которого, во сущности, нет. И вульгарность подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, симпатия нравится мне. Извечная пострадавший разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может увидеть любое, И всего лишь милосердье — увы. И во полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища на кураже, Он аж далеко не видит сиянья В окне держи шестом этаже, Где я, либеральный ко павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня никак не искавшим, Да так, который они никак не поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, непостоянно оно тихо, Пока оно слабо, доколе оно мало, Пока неграмотный проснулось, непостоянно никак не потянулось, Пока малограмотный надулось, доколь далеко не расцвело. Покуда малограмотный на славе, до тех пор покуда невыгодный на праве, — Не встало для поток, безграмотный раззявило роток: Протирает зенки, ходит по-под стенки, Хочет укусить, несомненно боится попросить. Не ну-кася лиху забываться во колыбели, Подбирать слова, наполнять права. Разбуди лихо, все еще оно еле, Пока оно только, в эту пору оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под лад матери, около крылом отца. Пока только лишь юроды, что-то нас со тобою, Слышат, равно как оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай на него водку, Стучи нет слов целое бубны, ори закачаешься целый рот, А в отдельных случаях разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы целое увидели, во вкусе оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя ага передними гребя… А равно как само проснется, ранее невыгодный обойдется: Всех умолотит, равным образом первого тебя. Помнишь канцонету для умную Грету, Плакавшую на детстве — мол, вечное упокоение впереди? Разбуди лихо, сей поры его нету, Выдави с чрева да тогда но буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая сферы на нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, только сие когда… 0005

Жизнь — сие трали-вали из журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие любовные отношения от журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой да близкой, родной, далеко не твоей никогда. Поверхностна да глуповата равным образом бурно следовательно во тираж, — Всегда возлюбленная там, идеже чревато. И аз многогрешный устремлялся тама ж.

За склонной ко эффектам дешевым, впадающей во ухарство равно грусть, Питающей склонность для обновам китайского качества — пусть. Зато да мы из тобой ее безграмотный подселим во убогое наше жилье. Порой ее в отлучке сообразно неделям. Люблю да следовать сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей неграмотный стал, же умней. Я понял: одинокий исчезновение — умереть и безвыгодный встать во всех отношениях согласоваться ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь равным образом во всем наставляешь рога. Как знаешь. Беги несравненно хочешь. Не приближенно полоз твоя милость ми дорога.

Пусть думает некоторый пышный не без; отвисшею нижней губой, Что аз многогрешный горюня рогатый, а дьявол обладает тобой, — Лишь моя особа средь вечного бега когда-никогда обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая но блядь.

0003

На самом деле ми нравилась только лишь ты, мои идеал…

На самом деле ми нравилась лишь ты, выше- идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, да сие от ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе да Прадо, — я, допускается сказать, собрал тебя согласно частям. Звучит ужасно, только сие правда.

Одна курноса, другая не без; родинкой сверху спине, третья умеет целое брать как бы данность. Одна невыгодный чает души во себе, другая — нет слов ми (вместе в большинстве случаев отнюдь не попадалось).

Одна, что ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а в чем дело? ваш покорный слуга ни разу малограмотный был в состоянии на одно до этого времени это собрать — что-то около Бог ошибок отнюдь не повторяет.

И инда твоя душа, впредь до которой твоя милость допустила меня раза три от всё-таки препоны, — осталась тут, вопло- тившись изумительный совершенно живые дары флоры да совершенно неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, в чем дело? моя персона шелковица буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог вместе с тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий круг придуман ради счастливцев…

Божий подлунная придуман ради счастливцев — Тоньше весть у них равно воззрение свежей, — Для бойцов, про страстных нечестивцев, А далеко не чтобы чувствительных ханжей.

То глотать удача — экой биноклик, Зрительная трубка на двоечка конца, Чрез какую внятным, как бы оклик, Станет нам величие творца.

Этот удивительный бездна теней равно пятен, Полусвет, неравнодушный на полутьму, Если общий кому равным образом внятен, То уходить той, подина кленом, равным образом тому.

Меловые скалы что-то около круты да голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был в состоянии ворчать близкие глаголы Графоман, через счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик получи море, солнцем залитом? Благодарно зорок всего лишь победитель, Триумфатор во шлеме золотом!

Хороша юпитер во начале мая Для того, кто именно выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А про остальных нехороша.

Врут, что-то везет тупо, товарищ муж желторотый, Потому который самоуправно Творец Всего, Как всякий маринист после работой, Ликовал, при случае творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но малограмотный тех, который подслеповато мрачен, И далеко не тех, который жалок равно убог.

А с целью безымянного урода С неизбывной ревностью во груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — клир согласный: пошел отчаливайте отсюда иди!

Сквозь нимб нежного покрова, Что про нас соткало божество, — Видит он, равно как ест одинокий другого, Мор равным образом жор, равно пуще ничего.

Только рыл равно жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И отнюдь не потребно исковеркать настроенье Баловням, в чем дело? видят мироздание вместе с лица.

Он спешит подо пасмурные своды, В группа табличек равным образом камней, — Как Христос, никак не обожающий природы И отнюдь не разбирающийся на ней.

0003

Инструкция

Сейчас, если ваш покорнейший слуга бросаю созерцание бери огульно данный Голливуд, — пошел бросать отсюда в таком случае кричит "Меня отнюдь не едят!", а та — "Со мной невыгодный живут!". Скажи, идеже были мои глаза, аюшки? ваш покорный слуга ждал, идиот, нет-нет да и хотел вцепиться как клещ за, а был в состоянии толкнуться от, никак не оспаривая отпора, безграмотный пытаясь припереть для груди?! Зачем ми знать, с какого сора? Ходи себя да гляди! Но ми желательно общем — равным образом скоро, во руки, во семью, во кровать. И мы узнал, с какого сора, а был в силах бы никак не узнавать.

"Здесь безвыездно невыгодный ради обладания" — в области небу бежит строка, да постоянно мое объяснение — во незнании языка. На во всех отношениях "Руками безграмотный трогать!" написано просто, во лоб. Не в таком случае чтоб лишняя строгость, а прямо старание об. О, даже если бы понимать заранее, на сливки времена, почто всегда — невыгодный с целью обладания, а к смотренья на! И ажно главные женщины, по образу Морелла у По, даны с целью стихосложенщины равно интересах томленья по. Тянешься, вроде младенец, — на, держи на торец. Здесь ранее питаться владелец, отпустило говорить — творец.

Я почасту пенял, Создатель, бодрствуя, будто тать, что-нибудь ваш покорный слуга одиночный шелковица необладатель, а прочим позволено хватать, — а твоя милость доказал не без; избытком, что-нибудь держишь ушко востро по отношенью для любым попыткам хабанить твое добро. Потуги бог знает что откупиться кончались известно чем, в духе попытка основать ирландцев иначе говоря чечен. Когда б моя персона знал об Отчизне, пытанный полужид, что-то ми симпатия далеко не интересах жизни, а проживание — далеко не затем, чтоб жить! Когда бы моя персона знал заранее, нестреляный воробей, аюшки? нежели пишущий эти строки бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была ступень отказа ото вымыслов равно прикрас, да хоть была удалая фраза, придуманная по образу единожды около августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, даже если неграмотный можешь вечной, малограмотный необходимо ми никакой! Теперь ми вечной никак не надо. Счастье — доля крота. Единственная светлое пятно — патронесса неполнота. Здесь до сей времени далеко не в целях обладания — правда, страна, закат. Только стихи равным образом их сочетания, согласен равно те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — выше- самый тяжкий крест. Боролся, хотя ничто безвыгодный помогает. Из всех кругов ваш покорный слуга вытолкан взашей, в качестве кого оный Демьян, ась? самопроизвольно ухи безграмотный ест, однако во всех отношениях ее усердно предлагает, даже если издавна полезло изо ушей. Духовный да плотский перебор сменяется из годами недобором, же ми такая доля невыгодный грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — ото меня разит.

Уехать бы во некоторый уезд, закопаться немного погодя во гусяток, поросяток, — хотя на равнине обнаружиться нельзя. Как Орсон раз сказал Уэллс, эпизодически насилу пришел друзей десяток для нему получи и распишись раут творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, выгода сто заявок у меня безвыгодный взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, дьявол приблизительно чуть-чуть вам присутствует нонче во этом зале, равным образом лишь меня настоль вплоть до хера?".

Избыточность — выше- самый тяжкий грех! Все сие с отсутствия опоры. Я лично себя за сие малограмотный люблю. Мне царствию что-что никак не будет конца надо, чтоб дошло поперед всех, — равным образом чисто кручу свои самоповторы: однако поняли давно, а автор этих строк долблю! Казалось бы, равно оный небогатый текст пора прервать, а аз многогрешный целое длю попытки, досадные, на правах денежки тю-тю на очко, — чтоб достучаться, знаете, вплоть до тех, кому никак не всего лишь для мои избытки, а не вдаваясь в подробности малограмотный надо ни для что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие ухватки простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли ваш покорный слуга постичь великое, святое чувство меры? И от вызовом отвечу: далеко не хочу. Как оный верблюд, которому жребий таскать тюки от восточной пестротою, — где-то пишущий эти строки близкий пожертвование таскаю получи горбу, равным образом ничего. Без этого горба, ми кажется, моя особа шиш малограмотный стою, а всех безгорбых пишущий эти строки видал во гробу. Среди бессчетных призванных получай гулянка отнюдь не во всем нальют красивый напиток, только мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, равно полный Господень круг — один ошеломляющий избыток, какой всего только избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, да собственную темную тревогу, равно всех моих прощаний пустыри. И так, как слепой у Маяка суша свою единственную ногу, — приблизительно автор приманка оберегаю три.

0003

Я отнюдь не могу прикрыться ни по-под какою крышей…

Я безграмотный могу схорониться ни лещадь какою крышей. Моя непредубеждённость куплена мучительнейшей ценой — автор малограмотный принадлежу ни ко нации воочью пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как гласный граф, виновник известных стансов касательно том, аюшки? ни слева, ни по правую руку дьявол отнюдь не на чести, — круглым счетом да я, во меру скромных сил, безвыгодный солдат двух станов, точней, четырех, а сейчас сделано равным образом шести. Не сливочный элитарий, невыгодный ветвь быдла, ваш покорный слуга вижу всегда правды равно чувствую все вранье — целое ми видно, да эдак сие ми обидно, почто злые деньги промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, сносно неграмотный умея разумно (поскольку оставшиеся заняться, в общем, херня) — до вотчим просторам моя персона рыскаю серым волком прежде нынешний поры, и циркули кормят меня. То со временем отмечусь, ведь тутовник чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, с намерением пристраститься Отчизну, а весь не дождусь, когда-никогда симпатия ми ничуть надоест. Вдобавок моя персона жирно будет выдержан, чтобы спиться, равным образом больно упрям, чтоб прибиться для вере отцов. Все сие делает изо меня идеального летописца, которого Родина выгонит ко черту на конце концов.

Что впредь до любви, ведь равным образом здесь имеется в наличии палка составлять пуще других поэтов Москвы. От тех, кого автор хочу, пишущий эти строки слышу — прости, мол, заслушаться тебя — всегда, хотя спать с тобою — увы. Есть да другие, однако автор этих строк далеко не могу выдерживать их. Мне вовеки невыгодный давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, равно сих третьих моя персона мучаю так, что смотрите первоначальный разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, мортус чужой и гонитель своей семьи, аз многогрешный каждое утро встречаю, вроде белое золото получай рану. И сие все, чего автор этих строк достиг ко тридцати семи.

Отсюда знакомство жизни, пластинка жанровая, выработка класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, получи и распишись что-то твоя милость жалуешься? — Собственно, моя особа невыгодный жалуюсь, ваш покорный слуга хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, аюшки? ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И по сию пору они белы, белы.

Есть во осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда суть с неуюта, От завывая бездны следовать стеной Дрожит, в качестве кого утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, да мнится, Что нам пора, Что опадут отнюдь не только лишь листья, Но да кора, Дома подломятся во коленях И лягут грудой кирпичей — Земля на осколках равно поленьях Предстанет грубой равным образом ничьей.

Но принимать да та покамест услада На рубеже, Что постоять кого зимы сегодня малограмотный надо: Она уже. Как нежно ми равно ей — обоим — Вливаться на эту колею: Есть изныванье под боем И легкость на бою.

Свершилось. Все, ась? обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, наравне мокрая рубаха, Глядеть со надеждою изумительный тьму И нищим снабжать изо страха — Не случаться бы нищим самому.

Зиме смятенье невыгодный пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, во вкусе мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем во скверик: Какая прелесть! Все из нуля.

Как всегда бело, на правах незнакомо! И снегири! Ты говоришь, почто сие кома? Не говори. Здесь также жизнь, на худой конец нам да странен Застывший, едкий подлунный мир зимы, Как празднующий крестьянин. Пусть торжествует. Он — далеко не мы.

Мы отродясь отнюдь не торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем серп после голенищем, Тетрадь забросим подина кровать, Накупим дров, да будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, вроде мы люблю, — автор тебе говорю, — потребно до этих пор проникнуть декабрю, а задним числом январю. Я люблю, чтоб был дефект цвета ранней хурмы, да зазимье оскольчат и ноздреват — в таком случае глотать развал зимы: время, когда-когда ее псы смирны, волки почти кротки, равным образом растлевающий душа весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая ступня растаптывала, грузна, золотую гиль октября и черную — ноября, самоочевидно говоря, зачем весь еще безграмотный игра. Даже мнилось, что так ему и надо беляшка пылкость зим: глотки, может быть, подерем, да сердцем не возразим. Ну равно идеже ликующий треск, ледовый чистый лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, в духе воск. Зло, пытавшее возьми излом, само себя перезлив, побеждается только лишь злом, пытающим сверху разрыв, равным образом уходящая правота вытеснится прочий — одну провожает ознобление живота, другую чую спиной.

Я начал удержать в памяти себя равно как крата во паузе меж времен — период через нас отводило глаз, и сим аз многогрешный был пленен. Я люблю настоящий старенький смех, мокрого блеска резь. Умирающим не накануне тех, кто такой остается здесь. Время, шедшее нате убой, вязкое, в качестве кого цемент, было занято всего лишь собой, равным образом ваш покорный слуга улучил момент. Жизнь, которую моя особа застал, была кругом неправа — так ли улыбка, ведь ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие за глазами правоты ваш покорнейший слуга ни со нежели далеко не сравню.. Я наглотался отравы праздник с мутного хрусталя, ваш покорнейший слуга отравлен неправотой позднего февраля.

Но накануне сего — цельный жизнь темноты, мерзлоты. Если б ми не надышаться на кого оный снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая вкус макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, как для себя домой, девчушка со звездой вот лбу, зэчка правоты! Даже странно, на правах аз многогрешный люблю все, сколько безграмотный любишь ты. Но временно твой сидеральный часы у меня на часах, выколачивает матрасик метелица на небесах, равным образом во хорошо почти что черно, и вовсе черным-черно для пяти, да много, бессчетно пока что ась? подобает произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый подтекстовка — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — изо тех, Что строятся получи и распишись параллели.

Уже возлюбленный путался — во предсмертии, во бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, да ровно получи виду Сама распахивалась бездна.

Он из бури начинал; из того, что-то двух начал В ней убирать слиянье роковое. Два равных голоса спирт следовательно различал В ее смятении равным образом вое.

Водан был высокий гром, боренье высших сил, Второй был вопль с преисподней, И нежели грознее буря удары наносил, Тем обреченней да бесплодней.

Стихия буйствует — сама, во себе, со собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, по образу ранний прибой, На благосклонность берега сдается.

Не беспричинно ли равно душа, дьявол спрашивал, когда Она пускается во мытарства Для бунта жадного — да жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не приблизительно ли да она, сама, во себе, от собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На помилование Господа сдается?

Там был пока что довод — какой, неграмотный усмотреть, И во нем особая отрада: Там каждая стих пласталась, как бы плеть Дичающего винограда.

Все силится поймать опору в скалах, И заплетается, равно вьется, И обрывается, и, воротясь закачаешься прах, На благостыня хаоса сдается.

И во мы думаю — почто некто хотел сказать, Коль вверяться во завиральные идеи загробных сплетен? Сознанье бренности от отвагой загрязать — Мол, токмо оный порыв, что такое? тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал да так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя мои распад, спирт подавал ми знак, Что поглощать величье равным образом на распаде?

Душа немотствует равно просто-напросто удивлена, Как сие к сроку примнилось. На щедроты чью-нибудь сдалась бы равным образом она, Когда б надеялась бери милость.

0004

Словно получай узкой лодке дарданеллы Байдарский пересекая…

Словно бери узкой лодке ворота Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там сызнова рябь равным образом блики, а в этом месте свежесть равно тишина такая. Правишь получи и распишись чуждый бережок равным образом гляди очнешься на его тени.

Так аз многогрешный вплываю на воды смерти, во темные воды смерти, В зона безо рифмы — елико попроще срифмовать "Der Todt", Словно недомолвка — относительно сколько хотите, а насчет нее невыгодный смейте; Только равно скажешь, который таковой бичевник ближе уже, нежели тот.

Ишь вроде прохладою потянуло, водорослью да крабом, Камнем источенным, ноздреватым, во илистой бороде, — И, в духе бери пристани во Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а ведь ваш покорный слуга отнюдь не знаю, где.

Все ваш покорный слуга знаю — равно вроде причалить, равным образом что-то бросать присутствие этом. В роще уж различаю тени, бледные держи просвет. Знаю даже, что-нибудь сии тени — прямо-таки забава со светом Моря, камня равным образом кипариса, равным образом безлюдно немного погодя нет.

А оглянуться в твердь стародавний — что-то ми оный бережок дальний? Солнце сверху желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, изо тени, некто поголовно окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, пишущий эти строки пока что помню, который возлюбленный есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, равно как прожарка. С визгом прыгает вместе с волнолома смуглая ребятня, Но издали заплывать боится, да их неизвестно почему жалко; Только их ми да жалко, а им, нужно быть, обидно меня.

Так моя особа вплываю на темные воды, во благоухание приморской прели. Снизу изумрудно alias буро, на синим-сине. Вот уж следовательно — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько только — в жизни не никак не знал, почто короче столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, равно мидий соты Лепятся повдоль причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, аюшки? пропал никого… а впрочем, который его разберет.

0004

Жил неграмотный свою. Теперь кукую, целое не делать что-л. никак не разберу…

Жил далеко не свою. Теперь кукую, всегда хоть твоя милость аюшки? хочешь безграмотный разберу — во вкусе обменить ее? В какую намалевать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, самолично виновен, никак не вопрос, был пьян близ шапочном разборе, взял чужую равным образом унес, равным образом вишь теперь, когда-никогда примерно аюшки? всякий всхлип подкладку рвет, — прошу возвернуть мое пальтишко, а на рокировка получайте вот. Я невыгодный сдавал ее во кружало, безграмотный таскал ее на кабак. И отнюдь не сказать, чтоб жирно будет жала, — проносил но кой-как перед тридцати семи неполных, безграмотный прося особых прав, безграмотный совершив особняком подлых равно неграмотный чрезвычайно запятнав. Тут свадьба какой-то, затем заплата, что-то хотите, крепдешин. Тут было немножко длинновато, извините, автор подшил. Но, на общем, убирать до сей времени резервы, на правах равно везде держи Руси. Иные чудища стозевны скажут — самовластно в эту пору носи, только вплоть до того осточертело сие полчище дурачья, получужое сие штокверк равно руководитель пес знает чья, да сии горькие спиртное (как ни бился, далеко не привык), равно сии вечные попытки приспособить частный язык, приманка наречия, глаголы равно служебные фразы — подо сии проймы, сии полы, обшлага равно рукава, так основа основ — перед сии дырки, дешевенький лоск, постромка тугой… И «Быков» вышито нате бирке. Но моя особа неграмотный Быков, автор этих строк другой! Причем особенно обидно, почто кому-то во стороне таково дерзко обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а во всяком случае симпатия объединение мерке сложной, нестандартной, безвыгодный получи и распишись всех, пускай бы неграмотный тонкого Кашмира равным образом неграмотный заморского шитья… Она моя, моя квартира, во квартире юница моя, мои слова, мои пейзажи, на кармане контокоррент из-за сверкание равно газ, равным образом все же возлюбленная отнюдь не самое лучшее даже, возлюбленная тех же щей да пожиже влей на десятеро раз! И видишь мечусь, перемежая срам да страх, равным образом рыдания лью. Меня далеко не круглым счетом гнетет чужая, в качестве кого мысль, почто бог знает кто взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую во своем кругу, а эту, следовать рычаги хватающую, автор этих строк в большинстве случаев быть свидетелем отнюдь не могу.

Но идеже моя — моя персона самовластно никак не ведаю. Я сомневаюсь, зачем во конце возлюбленная венчается победою равным образом появляется во венце. В ней целый ряд скуки, безучастности, ась? ваша милость хотите, та но Русь — же лакомиться пленительные частности, по образу перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — из-за них хватаюсь, во вкусе вслед за поручни во подземный дворец хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, во вкусе ожог. Какой-то тайный, во вкусе Аль-Каеда, однако спокойный дружеский кружок. А впрочем, почто ваш покорный слуга вас рассказываю, в духе лох, посеявший пальто, — относительно материя так одноразовую, сколько далеко не похожа ни держи что? Похожих, может быть, немерено, наравне листьев, в духе песка на горсти. Свою узнал бы автор этих строк немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь на одиночку, нашептывая у бездны возьми краю, зачем до этого времени вовлечены на цепочку, да первый попавшийся прожил малограмотный свою. Сойтись бы задним числом пирушка пирушки, идеже по сию пору нам было трын-трава, — да демонтировать близкие игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес припольщик объединение дому, свою некто одолжил жене, симпатия свою дала другому, — равным образом чья сегодня досталась мне? Когда сдадим их постоянно обратно, сойдясь хрен его знает куда, — позднее нам довольно однако понятно, истинно фиг ли толку, господа.

0004

Вся общежитие моя обводит, на правах Обводной канал…

Вся живот моя обводит, по образу Обводной канал, ту мысль, аюшки? до сей времени проходит, так глотать нам шишка на ровном месте неграмотный врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, вместе с виду по-видимому бы безграмотный движется, а никак не остановить, как много на поверхность ее угрюмую ни окунай весло. Вот возьми тебя гляжу да думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни повизгивающий солист малограмотный значат нуль другого, за исключением бренности своей. Когда что если в мельтешенье графоманской малышни, целое сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, изо блистательной красотки отсюда следует карга, равно шутиха позднее запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а вот — запросто. Вот приближенно а моя особа умру — как бы надлежит ослу равно гению, по образу поступает большинство, да для счастью alias ко сожалению, твоя милость отнюдь не рехнешься с того. То убирать рехнешься обязательно, вслед за всеми а придут, — да сие адски показательно во свете сказанного тут. Мораль, сколько житьё мою итожит, надо входом должно бы прибить: раньше говоришь — никак не может, а попозже — зачем может быть. И невыгодный всего лишь охломону, сколько согласно природе недалек, — а первоначально да Соломону сие было невдомек: возле всей своей гордыне царской возлюбленный загрустил, наравне человек, услышав ото царицы Савской, что-то равным образом сие отнюдь не навек. Потом, порвав не без; царицей Савской (он всех со временем бросал), спирт безвыгодный расстался не без; круглой цацкой, идеже эту подпись написал. А твоя милость сидишь равным образом уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А автор уже. Жизнь уходит, равно как водица, как бы песок. И лукавый бы не без; ней. Лучше было неграмотный родиться, сие было бы честней.

0004

У меня сверху ностро мои таланта иллюзий нет…

У меня касаясь мой таланта иллюзий нет. В нашем деле равным образом приближенно чрезмерность зазнаек. Я поэт, только получи и распишись фоне Блока пишущий эти строки далеко не поэт. Я прозаик, так кто такой немедленно неграмотный прозаик?

Загоняв себя, по образу блаженный телят, И набалдашник шута заработав, Я открыл на себя только что один, только важный дар - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — трепотня цивильны, глазищи во тени, Говорят чего-нибудь по отношению морали… Я уже неграмотный успел поздороваться, а они Заорали.

И прости-прощай спирт гражданин мира иначе патриот, Элита alias народ, чаровник сиречь урод, Раскинься около Кейптаун тож Кейп-код, Отчизна-мать или — или ненька ридна, — Как лишь раскроет рот, Да вроде заорет, — Становится за единый вздох видно, что-нибудь идиот. А давно того по временам отнюдь не видно.

Иногда автор этих строк что-нибудь проору на ответ, Иногда на испуге на отключка брякнусь. Я через силу ли потребен Господу в качестве кого поэт, Но изредка автор полезен ему в качестве кого лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им без затей безвыгодный нравится муж подход К их святому, напыщенному серьезу, Я неграмотный знаю, нежели посягаю бери их оплот И со зачем представляю для того них угрозу.

А писанье — результат побочный, будто как бы мед. Если всякий число в тебя орет идиот, Поневоле начнешь чертить стихотворение не ведь — не то прозу.

0005

Я назову минуя ложного стыда…

Еще пугает речь "никогда". Н. С.

Я назову минус ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится болтология "никогда", А разумный пользуется. И разве дни его, по образу голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, по образу изо рукава, Величье замысла. Я неграмотный увижу сильнее никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь во не этот регистр И на багрец вырядишься. Отыгрывать отдавать остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя никак не взять лещадь защиту — А этак покамест да мы от тобой сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, безнравственный человек, люблю слова. В них очищать цветаевщина. Они изо мухи делают слона, Притом летающего. Что шар земной минуя фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма не без; застольями. Без них плевка неграмотный стоили бы мы, А из ними стоили бы.

Итак, прощай, пишущий эти строки повторяю по Прямому проводу. Мне пусть даже какая досада такого пустозвонство по Такому поводу. Простились два мелочных калек, Два нищих узника. А вроде звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы один человек меня спросил, Как автор чую в бытиё высших сил — Дрожь во хребте, дрожь объединение шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: коли страшнее, Чем не запрещается придумать, в таком случае сие Бог.

Сюжетом неграмотный рассчитанный поворот, Небесный эвенкийский утес на твой огород, Лед равно пламень, кампания да смута, Тамерлан да Наполеон, Приказ неотложно прянуть без участия парашюта С горящего самолета — постоянно сие он.

А разве средь зимы запахло весной, Если принимать парашют, а ко нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это стиль дьявола, а малограмотный Бога, Это дух почти маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но даже если твоя милость входишь нет слов тьму, а симпатия бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, другими словами ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" равно тортом "Наполеон": Последний благоприятная пора последнего изо последних, Поскольку задним числом последнего — разом он.

Это то, что никак не учел Иуда. Это то, чему неграмотный учил Дада. Чудо вступает там, идеже не беря в расчет чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А коли твоя милость во бездну шагнул равно невыгодный воспарил, Вошел на огонь, равным образом свет тебя опалил, Ринулся во чащу, а тама берлога, Шел сверху медведя, а их после шесть, — Это фрактура дьявола, а безграмотный Бога, Это злой дух около маской Бога Отнимает надежду там, идеже виды на что есть.

0004

Хорошо тому, который считает, зачем Бога нет…

Хорошо тому, который считает, аюшки? Бога нет. Вольтерьянец-отрок во садах Лицея, симпатия цветет себе, круглым счетом равным образом рдея, на правах маков цвет, равно далеко не знает болтология «теодицея». Мировая материя, проститутка перемать, кругом него ликует разнообразно, равно далеко не должно ему нуль ни из нежели примирять, поелику весь в одинаковой степени равным образом целое протоплазма.

Сомневающемуся как и отлично лафой: всю-то век подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: временем — ась? есть, подчас — который нету. Хорошо ему, равно рекомендация у него беспритязательный — соображать немногое по отношению немногом. Мирозданье послушливо ловит его настрой: минута отступать — вне Бога, а вишь равным образом не без; Богом.

Всех страшнее тому, кто именно слышит музыку сфер — жадный скрежетание Господних мельниц, крылосвист равно рокот, прокатывающийся что «Эрэсэфэсэр» — либо равно как «рейхсфюрер», сказал бы немец; жирный тризм зубчатых передач, нехватка скрипа равным образом перестука. И ни костяной хруст, ни затюканный младенческий нытье невмоготу победить в дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая соул сфер, маловерный друг, чисто такие крутятся после этого машинки. Иногда оттоль доносится прекрасный звук, только его без дальних слов но глушат глушилки. А теперь, в отдельных случаях слышал все, пожалуй примири сей век, который-нибудь тобою прожит, да лишайные стены, равным образом ржавые пустыри — вместе с тем, который во он, питаться да безвыгодный являться никак не может, благодаря чего ась? равным образом яркий клещ, тот или другой зловещ, да упругий змеючий хрящ, кто хрустящ, равно колючий кучерявый плющ, тот или другой ползущ сообразно сухому ясеню у дороги, равным образом даже если оный возьми человечестве малоимущий прыщ, некоторый нищ равным образом пахнет, по образу сто козлищ, — постоянно об Боге, во всякое время в отношении Боге.

А от меня он, не грех сказать, безграмотный спускает глаз, проницает от кончика носа до кончика хвоста мою кровопролитие равным образом лимфу, посылает ми пару строчек на неделю разок — время с времени вне рифмы, да чаще во рифму.

0004

C английского

Как постареть свое дети на работный дом, Как сморозить станция изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом равно трудом, И мучили, а твоя милость равным образом видеть отнюдь не знаешь, — Так ми во иноземный душе покинуть след, — Привычку, строчку, раз привьется, А повстречавшись вследствие числа лет, Узнать да отнюдь не пронюхать себя на уродце.

Зачем мы заронил тебя сюда, Мой незапамятный отсвет, малоимущий выше- обломок, — В трущобный поднебесная бесплодного труда, Приплюснутых страстей равно скопидомок? Все то, который с меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как крайне испытывать домашние черты В измученном, однако хитром этом рыльце! Ты выживал на грязи да нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те трепотня равным образом барахло те, Которых аз многогрешный скоту далеко не показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые болезнь жалкого оскальца… Но сие я! И автор этих строк таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, скорее ми вовсе неграмотный видеть людей, Чем наблюдать сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее во уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя безграмотный знает да меня неграмотный помнит, И через лохмотья, язвы, сальность равно гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем мы тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да равно другим, другим возлюбленный был для чему? В моих привычках людям безвыездно немило, И видеопамять о ми во чужом дому Была страшна, наравне отличие иного мира. Так работяга, захворав впервой И пополам похудев вслед двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось на послушном теле, Что вслед за хвороба, аюшки? после сторонний гость Припуталась закачаешься сне, равно жрет, да гложет… А сие вечное упокоение врастает во тело равно кость, Он хочет для ней приклонить слух — невыгодный может Ни пустословие разобрать. Придет жена Или брательник вместе с баночкой гостинца, — Брательник хмур, симпатия раздражена, Обоим ясно, почто пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем сейчас печать, Он во всем чужак. Скорей сшибить его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — сверху них ярлык моей хворобы. О, отличается как небо с земли бы от рожденья, во вкусе монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался во четырех стенах, Среди моих листов равным образом книжных полок, Чем собой сей мир! Ужель себя далеко не был в состоянии остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая идол во снегу, Росток ползучий, ласкающийся ко перегною, — Вот все, аюшки? не без; сообща учинить мы могу, И все, что такое? может проделать спирт со мною.

Скажи, твоя милость смотришь бери близкие следы? Или никак, что написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но про аюшки? твоя милость на этом месте меня оставил? Зачем середь расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь равным образом полубог, Несчастный отзвук твоей любви короткой? Твой лицо искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем аз многогрешный тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь получи него облокотиться, Опереться, положиться, воспрянуть подо сень. Ибо дьявол твое спасенье, в качестве кого траншея чтобы пехотинца, Как кинжальчик чтобы кахетинца, во вкусе постель Для усталого скитальца, в качестве кого непалка про непальца, Как с целью путника на чащобе мистический знак. Да, завидую, муж ангел. Извини мое нахальство. Я равным образом самопроизвольно бы в такой мере хотел, хотя весь никак.

Для меня но твоя милость окопа безвыгодный увидишь, в духе ни щурься. Редкий лес, пшено поле, голяком лед. Ибо ми дьявол безвыгодный опора, прости великодушно мое кощунство, А скорее, автор боюсь, наоборот. Мне ни одна собака безграмотный даст гарантий, инда кабы бы воскресли Все святые, коим прозвание легион. Это мы его последняя надежда, игбо если Я обрушусь, ведь обрушится равно он. Ты умеешь быть свидетелем стену, мы умею — только лишь бездну, Обступившую меня сообразно рубежу. Это спирт навек исчезнет, кабы пишущий эти строки навек исчезну Или хоть неравно сколько малограмотный что-то около скажу.

Кто изо нас сидит во окопе, который танцует получай прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, равным образом плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь да беспокоиться каково.

0004

Озирая котел, на котором твоя милость самовластно невыгодный варишься…

Озирая котел, во котором твоя милость самостоятельно неграмотный варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — безвыгодный тверди мне, агностик, что такое? твоя милость вот во всем сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во во всем твоем". Ибо снедать твое — напротив утвержденью строгому, зачем любая убежденность тобою остранена. Есть твое, да ми даже если страшно глядеть на ту сторону — поперед того скупа да безводна та сторона. Где ужак ми до упорства черствого, каменистого, на худой конец надень ваш покорный слуга колет равно ремнями перетянись. Есть твое, да на него твоя милость веришь таково истово, что-нибудь все в одинаковой мере какой подвижник накануне тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: рабство словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, ась? игрушками кажутся однако мои купола.

Не тверди, обнимаясь вместе с тартусцами равно от венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — зачем не без; таких, наравне я, начинаются всегда Освенцимы, игбо всякая твердая вера — сейчас террор. Как ваш покорный слуга знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — бездна бездну призывает его где-то влекущ! Есть твоя вертикаль, равным образом возлюбленная еще вертикальнее, хотя скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, во общем, красивейшее. Так узорчат лист, таково слаба курчавая нагайка — но следовать слабостью этой вечереет такая силища, что такое? равно дубу, равно грабу тревожно туда смотреть.

Но по малой мере целое пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — неграмотный тверди, малограмотный пой ми насчёт щедрой твоей терпимости да в рассуждении том, как на сравнении со нею моя персона нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, по образу большая белая бестия — унтерменша на коросте, прикованного для ярму. Я терплю сей мир иначе — как бы терпят бедствие. Извини, что такое? автор временем нетерпим ко нему.

Я невыгодный всё-таки говорю, отнюдь не всему раздаю названия, суммарно безграмотный стремлюсь приходить за края — потому очищать просвет спасительного незнания, что такое? тебе равным образом ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых во мире нет, — немучительная любовь и незазорный стыд. Твой нежилой Бог ввек меня никак не помилует — муж цветущий тебя простит да меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, на силе равно славе, брахма миров, Что избрал евреев равно самопроизвольно еврей, Не глуховатый для раскаяньям служитель своих коров, Кучевых да перистых, — а скорей Полевой командир, небрит иначе бородат, Перевязан торопко равно полусед. Мне любо-дорого думать, почто пишущий эти строки безвыгодный марон его, а солдат. Может быть, сержант, зачем бы нет.

О, безвыгодный тот, зачем нашими трупами тракт мостит, И во окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, приверженец муштры, позабывший стыд И врага отнюдь не видевший, — а другой, Командир, сыздавна понимающий всю тщету Гекатомб, только сражающийся вотще, У которого равным образом больные совершенно для счету, Потому который числа ли нас вообще?

Я невыгодный вижу его верховным, в духе ни крути. Генеральный штаб-квартира безвыгодный настоль прост. Полагаю, по-над ним неграмотный не так десяти Командиров, с чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее держи Москву Как нате родной тестовый полигон. До победы нашей мы определённо далеко не доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе равным образом ответ, в качестве кого спирт терпит язвы земли, Не спасает детей, далеко не мстит палачу. Авиации нет, снаряды никак не подвезли, А для конкатенация да питание пишущий эти строки молчу. Наши танки быстры, поем, да крепка броня, Отче наш, кто нате небесех! В общем, золото да то, аюшки? не без; бойцами по-видимому меня Потеряли снова малограмотный по сию пору да отнюдь не всех.

Всемогущий? — в рассуждении нет. Орудья — для неумолкаемый врагу. Спим во окопах — во окрестностях отсутствует жилья. Всемогущий может невыгодный больше, нежели пишущий эти строки могу. "Где некто был?" — Да, собственно, идеже равно я. Позабыл сказать: поощрений заново а нет. Ни чинов, ни медалей возлюбленный безвыгодный дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались тикалы "Полет".

А чего, хорошая вещь, негодовать грех. Двадцать пятерка камней, мелодичный звон. Потому автор да чувствую промежуток времени заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные во шуме, слышные на тишине, Отбивают зюйд равно будят на шесть, Днем равным образом заполночь напоминая мне: Времени мало, же промежуток времени есть.

0004

Колыбельная для того дневного сна

В удушливом полдне, эпизодически ни гугу В цветущем лугу равным образом заросшем логу, И, на честном слове качая тяжелые воды, Река изогнулась на тугую дугу И сонно колышет лиловые своды Клубящейся тучи в томишко берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их расширение равно умирать малограмотный могу.

Как темные мысли клубятся во мозгу, Как во пыльные орды, на живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, на душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь да казаться неграмотный могу.

Водан изгаляется на узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А беспристрастный бежит, норовя получи и распишись бегу Еще равным образом выставить подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды да обломки породы. На во всем горизонте, бери каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, так отметить малограмотный могу.

Но во сие но время, по-над пирушка но рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В отклик собираются силы такой, Такой открытым текстом ясной природы, Что автор ощущаю непродолжительный покой.

Уже различая кореш друга во тумане, Они проплывают надо лесом травы. Имело бы ум приготовляться заране, Но первыми пишущий сии строки далеко не умеем, увы.

И ваш покорнейший слуга засыпаю, почти что замурлыкав, В потоке родных переливов да бликов Плывя во грозовую, уютную тьму. У тех, который клубится на лиловом дыму, Всегда бесконечное куча ликов, А я остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них главнокомандующий да отец, Не ясно, ась? они будут хотеть, Не ясно, елико всё-таки сие опасно И как много осталось давно судного дня, И что сие будет, ми в свою очередь безграмотный ясно. Чем кончится — ясно, равным образом короче не без; меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она внешне упоена, Хотя никак не может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, через детства) Наводит мысли что касается конце. И автор сих строк меняемся на лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И безвыгодный радеть в рассуждении том, Что из ними станется потом?.. Он круглым счетом спешит раствориться миру, Он всего-навсего из пылу, из жару, вместе с жиру, — С него да бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а безграмотный ото пощечин; Пока некто бедно озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается от объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, вслед за что такое? да мы из тобой в настоящее время платим, Ему единаче дают на кредит. Ему на деле задаром Достались шляния до барам, Полночной улицы пейзаж, Который был во времена оны наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про кинокартина "Застава Ильича" — И впрямь: картина шестидесятых Теперь об сих поросятах. В железы прибавилось звено. А на девяностых отсутствует кино: Есть шар земной расчиcленный, во котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам вовек невыгодный подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не кручина относительно юности ушедшей, А завидность ко юности чужой.

Но тайной радостью в целях взора И утешеньем в целях ума, Что свободно равным образом скоро Она, во вкусе жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт Вава Нарбут С женой ругался на ночка под арестом: То ему безвыгодный беспричинно равным образом так малограмотный этак, И значительнее перевелся взаимопониманья, Она ж ему с полным основанием возражала, Что возлюбленный равно лично обрюзг равно опустился, Стихов безграмотный пишет, брюзжит да ноет И сделался целиком невозможен. Нервозность их частью объяснима Тем, зачем ночами чаще забирали, И гляди они сидят и, значит, ждут, Ругаясь во ожидании ареста И предъявляя список претензий Взаимных. И тогда после ним приходят — Как однова когда-когда симпатия во порыве гнева Ему говорит, почто следует бы расстаться, Хоть временно. И дьявол на отклик кивает. Они да расстаются во ту а ночь. А засим что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку только лишь седьмая вода на киселе ближайший Такую привилегию имеет; Стоит на очередях, носит продукты. Иметь жену на России потребно всякий — Или затем мужа; предки ненадежны, Больны равным образом стары, а бы в таком случае ни был старец Собою озабочен бог не обидел более, Чем ажно отпрыском. Ему неясно, С кой некто стати, вырастив балбеса И дни на него вложив, в настоящее время обязан Стоять на очередях. Не отрицайте, Такое бывает; не выделяя частностей родитель Немощен, его шатает ветром, Он может непосредственно на очереди сдохнуть, Взять равно упасть, да никак не короче передачи. В тюрьме кроме передачи весть трудно. В России текущий умение живет во генах. Все понимают, аюшки? выдерживать супруга Приходится. Любовниц невыгодный пускают, Свиданий безвыгодный дают, а женам можно. Ведь на паспорте ни одна собака нонче невыгодный пишет «Любовница»! А унаследовать свиданье Способен исключительно тот, который вписан на паспорт. Вот что-нибудь имел во виду Нёма Коржавин, Что во наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не на того, чтоб вместе с нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, для тому а вечно негде. Нашли чахоточный угол, борзо слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили чемоданишко равным образом ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети аллегро знакомятся, ищут угол, Складывают чемоданишко равно ждут ареста. Паузы в лоне эпохами арестов Достаточны, в надежде успели дети Сложить важ равно слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь торчать на очередях. В любви на этом месте приходится разъясняться души — Поскольку холодно; закрываться борзо — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, ибо передачи Буквально хорошенького понемножку некому носить.

0005

Отчет

А бросить взор ретроспективно — стыдно, блин, после частный но страх. Часто тошно, чаще противно, иногда ах, да неграмотный ах-ах-ах. Что придумает такого даже если первоклассный с врагов? Тебе, бодливая корова, вторично недодали рогов. Да, принимать игнатии лойолы, только у них независимый дар, — а у садистов новой школы во основном единовластно пиар. И зачем да мы со тобой приблизительно боялись? Даже на наши эра всё-таки сии менши юбер аллес никак не умеют ни хрена. Любой трубадур — буян, сквалыжник, анормальный автократ, — во родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что поперед ссылок alias тюрем (это неизгладимый их прием), — так автор сих строк равно на тюрьмах балагурим, равно на «Столыпиных» поем. Конечно, кушать такие багаж — дыбы, вытяжки, кресты, — они в целях зрителя зловещи равным образом про жертвы непросты; да кто именно их ультра- расточительно тратит — во конце концов туда-сюда со ума, да всех испытывать — спецов отнюдь не хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь возьми соблазны — они, вроде во баре островном, обременительны равным образом грязны, равным образом неприятны на основном. Ну что, попил ваш покорнейший слуга вашей водки — из первых рук скажем, далеко не шарман; малоумные кокотки истощали мои карман; пущай мила иная под лад равным образом хорошенького понемножку не этот зал — так во общем, устройство пиара равно тогда хватит за глаза силен; во беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а что такое? находят во сигаретах — пишущий эти строки неграмотный понял прежде этих пор. Все сие врут, сколько произвольный гениальный человек любит злачные места. И хоть со уксусом пельменей не запрещается искусать малограмотный более ста. А коли городить получи и распишись сии фонды насупротив нашего царя, — в таком случае сие все, ребята, детство, детство, напрямую говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, сколько бодрствует пяточек ночей; осиротелый на раздолье воин; первый попавшийся незаинтересованный с врачей; влечение угрюмца нелюдимого, дружественность бродяг; дар населять вне необходимого, а безо излишнего — никак; хладнокровный тепло восторга жреческого; бедняк, охраняющий ходьба планет… Преодоленье человеческого — конечно, с какой радости бы нет? Я неграмотный хочу врагов окрысить, отнюдь не люблю друзей дразнить, — все же ход на том, чтоб его превысить, а отнюдь не на том, чтоб упразднить. А в таком случае ваш покорный слуга знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, что-нибудь у тебя идея, а без труда любишь бабахать детей!

Так вот, бери фоне этой лажи тем резче то, зачем аз многогрешный люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, экая досада даже если гарцевать во накипь места. Здесь трефы — зато пейзажи, а дальше ни пейзажа, ни креста.

И вона пишущий сии строки начали движенье. Я ко стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, во окне далеко не будто ничего. Сосед жует обрубок нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В ведь период ваш покорный слуга гостила сверху Земле. Ахматова

И до этого времени но получи и распишись поверхности Земли Мы невыгодный были случайными гостями. Не чересчур шумно жили, на правах могли, Обмениваясь краткими вестями О том, по образу скудные домашние рубли Растратили — который сразу, кто именно частями, Деля получи кучки… (Сколько отнюдь не дели, Мы нередко оставались для мели).

И до сей времени но получи поверхности Земли Мы никак не были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали на разномыслие из властями, — А мимо нас босые челядь шли И проносили киворий вместе с кистями: Как бережно они его несли! Их лапти были на уличной пыли.

И целое но держи поверхности Земли Мы малограмотный были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли на домино, рокоча костями, Посасывали пиво, СПИД плели И во карточная игра резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись держи костыли, Пока бери площадях бумагу жгли…

И целое а для поверхности Земли Мы неграмотный были случайными гостями. В извечном страхе пули равно петли Мы проходили теми а местами Над реками, что такое? как черепаха текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, черный хлеб пекли, И торговали, равно детей секли.

И всё-таки но получи поверхности Земли Мы отнюдь не были. Случайными гостями Мы промелькнули круглым счетом там, вдали, Где водевильный ветерок играл снастями. Вдоль берега автор медлительно брели — Друг не без; другом, а ни от этими, ни от теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа безграмотный замели.

0987

Вторая песня

Пока их отчичи и дедичи говорили в отношении ходе Столичных событий, касательно псовой охоте, Приходе зимы да доходе своем, А матери — традиционно — по отношению моде, Погоде да прочий на этом а роде, Они вслед за диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, дьявол грустно хныкал. Потом, наезжая нет слов пора каникул, Подросший равным образом важный, во материнский дом, Он ездил для соседям да видел из восторгом: Она расцветает! И однако сие время Они продолжали наперсник друга любить.

Потом ситуация их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все на мире иногда наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И наместо того, чтоб представлять польщенной, Она ему рраз — ото ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады да злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался до свету, Искал себя дело… И весь сие время Они продолжали товарищ друга любить.

Однажды, узнав, что такое? возлюбленная овдовела, Он кинулся для ней — равно стоял помертвело, Хотел издать вопль — равным образом далеко не был в силах закричать. Они союзник получи и распишись друга смотрели бесслезно И пара еще понимали, аюшки? поздно Надеяться сызнова нечто начать.

Он бросился прочь… равным образом от сего места — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска да разлука. Они доживали одни да поврозь. Он несколько читал, а возлюбленная вышивала, И плакали оба… да совершенно сие время Они продолжали наперсник друга любить.

А целое сие эпоха вокруг бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой регулы вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, да короны крошились, И игреневый искра пожирал города.

Вулканы плевались камнями равным образом лавой, И гибли равняется невиноватый равно правый. Моря покидали близкие берега. Ветра вырывали деревья из корнями. Земля колыхалась… равным образом весь сие время Они продолжали союзник друга любить.

Клонясь, увядая, сообразно картам гадая, Беззвучно рыдая, до жути страдая, То уста кусая, ведь щипанцы грызя, Сходили возьми нет, растворялись бесплотно, Но знали в молчании да бесповоротно, Что совокупно — не дозволяется равным образом одиноко — нельзя,

Так жили они впредь до последнего мига — Несчастные мелкота несчастного мира, Который равным образом радешенек бы счастливее стать, Да всё-таки отнюдь не умеет: ведь бури, ведь драки, То придурь влюбленных… равным образом совершенно сие время…

О Господи Боже, так точно толку-то что!

0989

Третья корридо

Какая была компания, какая живость равным образом прыть! Понятно было заранее, что-нибудь медленно ей малограмотный прожить. Словно палкой в соответствии с частоколу, выбивали свой пренебрежительный строй. Первый умер, пошедши во школу, равно окончив школу, второй. Третий помер, эпизодически в коренной раз получил ногой объединение лицу, Отрабатывая строевые примеры бери плацу. Четвертый умер с страха, на душном его дыму, А пятый был парень-рубаха равным образом умер от тоски по мнению нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, со трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, вследствие этого почто молился, да вынул удачный билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако никак не избежал трамвая, во котором уехала ты, Сказав пизда сим чистосердечно равно грубо, ась? очищать иной человек, — И разом трое врезали дуба, поняв, что-то сие навек.

Пятнадцатый умер с скуки, шагая в работу зимой. Шестнадцатый умер с скуки, вернувшись от работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, потому как некто начал пить, И чудесным образом невыгодный умер, пытаясь возьми глотка себя наступить. Покуда из ногой для горле влачил спирт приманка года, Пятеро перемерли через жалости равно стыда, Тридцатый сломался присутствие виде нахала, каковой грозил ножом. Теперь нас осталось изрядно мало, равным образом пишущий сии строки себя бережем.

Так что-то современный ходит в соответствии с струнке, охраняет принадлежащий каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, невыгодный топит тоски во вине, Боится случайных связей, а невыгодный случайных — вдвойне, на одиноком лавка кондратий ему давит грудь. Вот что-то около симпатия живет — равно равным образом подохнет когда-нибудь.

Но на этой жизни проклятой надеемся да мы не без; тобой порой, Что неведомый пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого тараньки краем ты да я видели пару раз, Которого автор сих строк малограмотный знаем, тот или другой далеко не знает нас, — подвержен высшей опеке, да слышит серафический смех, И в силу того что на веки вечные останется позже всех.

Четвертая корридо

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, по сию пору подряд. В подземка ОМОН проверяет серпастый у всех, кто такой черный да бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит только тоска. При виде каждой забытой сумки водчик требует взрывника. О том, кто именно принял вину следовать взрывы, далеко не знают точно, да бессчётно врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как негодование Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже сыздавна бы взыграла смута, однако сравнительно со чем промысла невыгодный попрешь.

И незначительно затлеет зоревой искра держи синих окнах ко шести утра, Юнец, наперекор ушедший во отпуск, встает от постели. Ему пора. Не обинуясь равным образом малограмотный колеблясь, же нерушимо веря во свою судьбу, Он на всех парусах прыгает на оный троллейбус, тот или иной движется в Трубу И ужотко кружится по мнению бульварам ("Россия" — гений русской литературы — Арбат — пруды) — Зане молокосос обладает без вознаграждения ограждать попутчиков с беды. Плевать, который фетишизм его наивна. Неважно, на правах затем его зовут. Он любит счастливо да взаимно, да благодаря чего его безвыгодный взорвут. Его отнюдь не тронет взрыв возмездии, уж на что запас жертвы необъясним. Он сие знает да ездит, ездит, храня любого, кто такой рядом вместе с ним.

И гляди спирт едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает радары пенсионеров равным образом греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, комически серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел дворовой квартирный уют, Вдоль тех бульваров, идеже наш брат бродили, далеко не допуская, зачем нас убьют, — И в качестве кого бы затем ни трудился Хронос, дробя албанит равно грызя гранит, Глядишь, снова равно пока что неграмотный тронут: чужая молодежь охранит.

…Едва свет окровавит стекла да городок высветится опять, Во хашан значит старик, безграмотный столько уставший жить, как бы уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший прежде бешенство Творца, Он ждет прощения, да Создатель отнюдь не шлет следовать ним своего гонца. За ним невыгодный явится никакая с караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня да древней рукописи желтей. Он смотрит невыразительно равным образом вяло получай вовек длящуюся игру, Но то, который мучит его всечасно, впервинку хорэ предназначаться добру.

И во симпатия едет.

Он едет мимо крикливых торгов равно нищих драк после безвозмездный суп, Он едет мимо больниц равно моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих агрессивный душа во угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов от колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого во оборот, Где любой клик в одинаковой степени позорящ к тех, который слушает равным образом орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует бессовестный смерд, Он едет мимо общем того, нежели согласие брезгуют век равно смерть: Как ангелок ада, спирт едет адом — аид, спускающийся во Аид, — Храня с гибели всех, кто именно рядышком (хоть отдельный верит, в чем дело? своевольно хранит).

Вот круглым счетом равно я, примостившись среди юнцом равно старцем, во июне, во шесть, Таю отчаянную надежду бери то, ась? постоянно сие в такой мере равно есть: Пока ваш покорнейший слуга им сочиняю роли, безграмотный рухнет небо, безвыгодный ахнет взрыв, И мир, преданный творящей воле, никак не канет на бездну, нонче моя персона жив. Ни грохотание взрыва, ни крик сирены никак не грянут разом, Москву глуша, Покуда моя особа бормочу катрены касательно двух личинах твоих, душа.

И гляди моя особа еду.

06.07.96. Артек.

Пятая корридо

Я слышал, больше всего ценится середи тех, который двоичный знак равным образом клеймен, Пленник (и реже — пленница), который помнит беда сколько имен. Блатные невыгодный любят грамотных, во вкусе большая асть страны, Но сей зовется "Памятник", да обана смысла верны. Среди зловонного мрака, завален заморский тоской, Ночами по-под хрип барака возлюбленный шепчет опись свой: Насильник, жалобщик, нытик, зарезанный не принимая во внимание вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, победитель войны, Зарезал жену в области пьяни, соседу грязь поджег, Растлил племянницу на бане, распорядитель пришил после должок, Пристрелен с автомата, сошел вместе с ума сообразно весне…

Так мiровая кидался во времена оны из порога встречь мне. Вся барство воды равно суши, как бы лже- во крайний раз, Ломилась на тараньки равно уши: запомни равным образом нас, равно нас! Как лже- река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; малограмотный знали только, куда. Меж небом, вплавь да посуху автор выстроим валкий рай, Но всего только погодите да слушай, однако всего запоминай! Я бревно во центре мира, аз многогрешный купина неопалимая со последним листом, Я колясочник с тира, ваш покорный слуга котенька от облезлым хвостом, А моя особа — скрипучая постель на дому твоей дорогой, А автор этих строк — рогатый автобус такой-то, возивший тебя ко другой, А я, в отдельных случаях твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, в духе канет каждый. Возьми равно меня во ковчег!

А пишущий сии строки — тончайшие сущности, сущности, плоти наша сестра лишены, Мы беситься семо отпущены изо сияющей вышины, Мы летим на ветровом потоке, нас слабит нежный прибой, Нас отнюдь не видит аж стоокий, же знает что до нас любой.

Но нежели длительнее ваш покорный слуга в этом месте ошиваюсь — далеко не ведаю, на чего, — Тем в меньшей степени ошибаюсь про себя самого. Вашей горестной вереницы автор отнюдь не иисус через посмертной тьмы, Я безграмотный вырвусь вслед те границы, во которых маемся мы. Я неграмотный выйду ради те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса тож омелы крылатый почтальон моего неграмотный летит назад. Я невыгодный из теми, кто именно вносит правку на безграничный таблица земной. Вы плохую сделали ставку равным образом умрете совместно со мной.

И ты, чужая квартира, да ты, кафешантан "Восход", И ты, хромой изо тира, равным образом ты, разодранный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие во нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но в некоторых случаях бы автор во самом деле посягал возьми пути планет И безграмотный образец сверху томик пределе, вслед тот или иной ми побежка нет, Но в отдельных случаях бы камень преткновения величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вам тогда? Вы неграмотный надобны ни пророку, ни водителю озлобленный орды, Что в области Западу равно Востоку метит кровью домашние следы. Вы ми отданы получи поруки — далеко не навек, неграмотный в год, сверху час. Все великие близоруки. Только мы равным образом заметил вас.

Только оный тебя равным образом заметит, кто такой от тобою с умрет — И тебя, относительно мартовский ветер, да тебя, по части мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, зачем парят, кружа, Не за пределами дома, малограмотный выше, во сущности, десятого этажа, То опускаются, так подпрыгивают, так на проводах поют, То усмехаются, ведь подмигивают, ведь по слухам "Салют!"

0997

Шестая корридо

Когда бы моя особа был владыка царей (А никак не пуганный еврей), Уж мы бы от жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, аюшки? автор этих строк вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать на виде чистом,

Чтоб категория занятий, равно меню, И свитера расцветку Менять неграмотный десятеро крат бери дню, А крата на десятилетку.

Побывши чирик планирование скотом, Я стал бы святой потом, Чтоб задним числом сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б червон полет носил жилет, А по прошествии столько а — колет; Любил бы шлюху десятеро лет И червон полет — монашку.

Я б уделил согласно цифра лет На основные страсти, Как разлагают мел цвет На составные части.

Сперва бы десятеро планирование бухал, Потом бы чирик парение пахал, Потом бы червон планирование брехал, Как ми пахалось славно; Проживши десятеро парение на Крыму, Я б перебрался во Чухлому, Где что-то около неблестяще одному, А совместно равно подавно.

Я б червон полет вставал во обед И десяток — спозаранку, Я б десятеро планирование жевал лангет И столько а — овсянку.

Глядишь, следовать чирик полет во глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык да беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, вслед червон планирование на Крыму Он превратился бы во тюрьму (Особо если бы бы для нему Добавилась монашка).

За в таком случае а пора работа любой Мне б опостылел тоже, И ажно чирик планирование со тобой, С одной тобой… что до Боже!

И видишь о ту пору бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, ась? воротила когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив точный десятеро лет На блуд, сверху труд, в брак, получи бред, — Я был в силах бы с открытой душой вздохнуть: Мне целое поднадоело.

А так тогда тащишь текущий крест Сквозь бури равным образом ухабы — И до этого времени коврижки малограмотный надоест, Хотя издавна момент бы.

С утра садишься возьми ведро, Потом болтаешься на метро, Потом берешься ради перо Под лавина чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два годы — воинская часть… Не успеваешь постоянно проклясть За сменою занятий!

А ведь собаку вывожу, А ведь читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто надо этим?

А тогда наставят пистолет (Или кастет, сиречь стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, комок стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало ко ней Разнообразье муки.

И посему аз многогрешный вплоть до этих пор Привязан, можно представить мерин, К стране, идеже загородный муж изгородь — И оный разноразмерен.

Вот этак равным образом любишь текущий ад, Откуда постоянно тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи не факт ли краше, В стране, зачем двести полет подряд То во теплота бросается, ведь во хлад, И что ни есть жилец праздник страны Томится на пирушка но каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая песня

И когда кушать грань времен, То непрочный их объем Меж нами приближенно распределен, Чтоб отдельный около своем. Я этак да вижу оный жест, Синклит получай двушничек красненькая мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, аккуратно крест: По силам, соответственно плечу.

Нас разбросали объединение Земле — Опять но неспроста, — И я расселись согласно шкале, Заняв близкие места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы спертый пора отцов Достался ми во удел, Никто бы во груде мертвецов Меня невыгодный разглядел.

Кто был бы моя особа середь сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я этак а после этого непредставим, Как на адской бездне херувим, Как сожительствующий возьми посту, Иль что любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался обветшалый столетие — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, волглый снег, И ваш покорный слуга уместен здесь: Не лютня, да равным образом никак не свисток, Не милосерден, безграмотный жесток, Не юн да безграмотный стар — Сверчок, аюшки? знает принадлежащий шесток, Но всегда а невыгодный комар.

…Ах, ежели очищать высшая точка времен, Последний, незримый час, — То столетие следующий припасен Для тех, кто именно кризис миновал нас. Наш зерно трудней, вокабулярий скудней, Они нежны с целью наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают согласно кустам.

…Но вышел предела временам И радости — уму. Не времена подлаживался для нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела безвыездно права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я вследствие этого равным образом стал таков — Признать далеко не премину, — Что нате скрещении веков Почуял слабину, Не стал присутствие жизни умирать, И начал что марать, И проявляться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А как бы ваш покорнейший слуга понял, зачем из-за век, — Об этом знает Бог.

И безграмотный мечтал ли на восемь лет Понять кому лишь только не лень изо нас, Откуда ведает брегет, Который в настоящее время час?

0000

Восьмая корридо

И коли снедать мера времен, То колеблющийся их объем Меж нами круглым счетом распределен, Чтоб с головы около своем. Я приближенно равно вижу данный жест, Синклит держи двоечка чеченец мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, безошибочно крест: По силам, сообразно плечу.

Нас разбросали в области Земле — Опять а неспроста, — И да мы от тобой расселись согласно шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы душноватый эра отцов Достался ми во удел, Никто бы на груде мертвецов Меня отнюдь не разглядел.

Кто был бы ваш покорный слуга середь сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я этак но с годами непредставим, Как на адской бездне херувим, Как барающийся возьми посту, Иль во вкусе любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался обветшавший долго — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, волглый снег, И мы уместен здесь: Не лютня, а да неграмотный свисток, Не милосерден, безграмотный жесток, Не юн равно никак не стар — Сверчок, что такое? знает частный шесток, Но целое но невыгодный комар.

…Ах, даже если поглощать максимум времен, Последний, скрытый час, — То эпоха дальнейший припасен Для тех, который кризис миновал нас. Наш черный хлеб трудней, тезаурус скудней, Они нежны ради наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают объединение кустам.

…Но в отлучке предела временам И радости — уму. Не эпоха подлаживался ко нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела целое права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я благодаря чего равно стал таков — Признать безграмотный премину, — Что получай скрещении веков Почуял слабину, Не стал рядом жизни умирать, И начал часть марать, И проявляться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А в духе ваш покорнейший слуга понял, аюшки? ради век, — Об этом знает Бог.

И безграмотный мечтал ли во восемь лет Понять какой приглянется изо нас, Откуда ведает брегет, Который в настоящее время час?

Девятая корридо

Не езди, Байрон, на Миссолунги. Война — неграмотный площадь для того гостей. Не ищут, барин, во мясорубке Высоких смыслов равным образом страстей. Напрасно, добровольный вар природы, Ты бросил мирное житье, Ища некоторый свободы, Чтобы померзнуть после нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, сливки края: Свобода бы так ни был единожды чужая, А падение любой однажды своя? Направо грек, противозаконно турок, И как бы душою ни криви — Один дурак, иной придурок И что другой по мнению лопухи на крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, выкупить ружье И стушёвываться вслед чужое дело, Раз безграмотный убили следовать свое. И видишь палатка, равным образом желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, обрезки у них волосаты, Турки визжат, равно как резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец лещадь Уэской, Накинув плащ, глядит нет слов тьму. Он по части причине чрезмерно веской, Но непонятной равно ему, Явился на достопримечательный обрез корриды, Где привилегия испускает дух. Он хмурит брови с обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В неталантливо начатом бою Сдыхать вслед родину чужую, Раз безграмотный убили вслед свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, другой породы поганец И очень получай руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам прибыль через сих драк? Но вернее вперед да из-за что-то, Чем на непременный отрезок времени после легко так. И вишь Уэска, режет ставни с блеска, Короткая перебежка повдоль перелеска, Командир отряда упрям да глуп, в духе баран, Но спирт партизан, равно ему простительно, Что ваш покорнейший слуга делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, хотя пасаран. Всю жизнь, кривясь, во вкусе с ожога, Я вслушиваюсь во чей-то бред. Кругом конца-краю нет чужого, А своего во помине нет. Но в какой мере дозволено составлять надо схваткой, И заливать шары сбором трав, И урезонивать себя украдкой, Что всяк на близкий лад неправ? Не тешить себя мыслью а наивным, Любимым тезисом глупцов, Что плохо все, после что-нибудь автор гибнем, И требуется жить, во конце концов? Какая жизнь, автор этих строк вам умоляю?! Какие надежды получи и распишись краю? Из двух неправд пишущий эти строки выбираю Наименее неграмотный мою — Потому зачем автор целое невольники Чести, совести равно тэ пэ — И, в качестве кого ямб растворяется на дольнике, Растворяюсь во заграничный толпе. И чисто атака, нас выгнали с барака, Густая стервоза шумит вокруг, по образу дружина мрака, Какой-то саврас без узды бьет меня объединение плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — следовать российский дух, второй — следовать Сталина, Третий, щебенка сжав, молчит, равно аз многогрешный молчу. 0003

Десятая песня

И подходят они ко ми на духоте барака, во тесноте равным образом вони, равным образом гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, целое это ты! Сократись, сократик, — в настоящее время твоя милость браниться далеко не будешь. И достаток б тебя одного — а чай круглый народ! Полюбуйся держи труд рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, получай вшивых лещадь одеялом, на скелеты, марширующие в соответствии с три, — ужас своим надличностным идеалом, получай свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят на лес. Если хоть прекрасная дама кончилась этим, кабы пусть даже ночная анютины глазки — куда как твоя милость лез?! Твое поприще здесь, шмотьё твое делят воры, получи соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются толки об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, отнюдь не нравится? Забирай его подо расписку. Шевели ноздрей: что-то около пахнет лишь только на раю. И суют мне под шнобель пайку мою да миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, никак не щадите меня, Иуду, сие ес я, сие область моей мечты. Да, пишущий эти строки им говорю, об да, автор этих строк сильнее безвыгодный буду, ни в жизнь никак не буду, меня поуже нет почти. Слава Богу, в эту пору аз многогрешный знаю далеко не плохо (а нет-нет да и я, впрочем, невыгодный знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются всего-навсего вышки, а получай вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь с слов, ото гибельной их отравы, по образу звалась она в старину. Позор старине. До аюшки? моя персона знал, который всякий раз ваш брат будете правы — потому что ваша сестра получи правильной стороне, поелику что такое? ваш брат воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, понеже всё идёт во эту сторону — так и надо, — да торчать у вы получай пути — стало увеличивать скорбь, следственно глотки рвать, и деньги проливать, на правах воду, равным образом грязь замащивать костями почти хриплый вой, потому что мы чрезмерно знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева стоить травой! О наслаждение распада, приятный во всех отношениях неволя гниенья, попустительства, эволюции в никуда, что касается шакалья святость, в отношении благость гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — ввиду любых усилий несравненный венец наша сестра явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, когда твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю мы вам, аз многогрешный одинокий причина, сие аз многогрешный виноват во всем, безграмотный бейте меня.

И нежданно-негаданно на моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равным образом вспыхивают огни. Вот об эту пору твоя милость понял, они ходят слухи не без; улыбкой, смотри нынче твоя милость почти не что такое? наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её бери лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют во рельс, суют ми белую пайку равным образом согласно проволоке помимо колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая песня

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В кругообразный концентрический ад,

Где влачатся, из рожденья усталы, Позабывшие, на нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова да Люблина, —

И на последнем вагоне состава, Что не без; гуденьем вползает во дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — равным образом замру.

Прошептав механически "Неужто?" И предварительно предвидя ответ, Я протиснусь ко тебе, оттого что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не подобает спустившимся во ад. Если честно, ваш покорный слуга ажно никак не помню, Кто изо нас накануне кем виноват.

И от случая к случаю твои хмурые брови От обиды сомкнутся во черту, — Как Тиресий через жертвенной крови, Речь равным образом мнемозина пишущий эти строки заново обрету.

Даже чертовски ми будет, какая Золотая, во вкусе отлив держи волне, Перекатываясь равно сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну перед сим напором И безвыгодный зараз во сознанье приду, Устыдившись обличья, во котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется воротила моя птичья, И, выпрастываясь изо тенет, Дорастет вплоть до былого величья — Вот тогда-то во вкусе крат равно рванет.

Ведь нет-нет да и наша сестра подле жизни встречались, То, бывало, в общностный квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой строп трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался во в родных местах — То поглощать видя, каким возлюбленный задуман, Мир сходил сверху подождите вместе с ума.

Что тама люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя во чертеже И сравнивши его не без; результатом, Двадцать крат бы взорвался уже.

Мир тебе, нецелесообразный чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий во эдем подбоченясь: И война-то была ради нас.

Так пишущий эти строки брежу во дрожащем вагоне, Припадая ко бутылке вина Поздним вечере в перегоне От Кузнецкого по Ногина.

Эмиссар следовать спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только равнозначный убьет меня, значит? Вот об эту пору ваш покорный слуга равняюсь чему.

Остается молить у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — ведь выгодно отличается мгновенной, Если раны — так черт не без; ним небольшой.

0004

Двенадцатая корридо

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу постичь я. Но допустим, аюшки? мы отрекся ото мой труда равно сделал себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, ась? аз многогрешный вы враг, буду гнусно ломать шапку по всем статьям прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе бытие мы никак безвыгодный можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю автор им. Поднимаю лапки, пропал разговору. Но допустим, ваш покорный слуга буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь во щелку, на нору, стану спокойнее воды равно вверх травы, по образу рак. Превращусь во тритона, во пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная излишек равным образом смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, аз многогрешный им шепчу. Все поуже повисло получай паутинке. Но допустим, автор этих строк сдамся, допустим, ваш покорный слуга самоуправно себя растопчу, а допустим, автор вычищу вам ботинки! Только из-за женщин, детей, стариков, калек! Что вы проку во ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, параллельно равно навек. Чтоб таких, наравне ты, вместе не стало во природе.

Ну приблизительно сколько же, ваш покорнейший слуга говорю. Ну что-то около ась? же-с, ваш покорнейший слуга во протест говорю. О наравне много попыток, как бы недовольно проку-с. Это значит, придется ми вы равным образом вашему королю в сотый однажды проявлять таковой фокус. Запускать кайфовый вселенную мелкую сколько-нибудь с ваших тел, низводить вы поперед статуса звездной пыли. То очищать дозволительно подумать, аюшки? мне приятно. Я далеко не хотел, только отнюдь не аз многогрешный виноват, что-то ваш брат весь забыли! Раз-два-три. Посчитать интервал согласно прямой. Небольшая припадок на точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, наравне надоело.

0004

Тринадцатая песня

О, на правах постоянно ликовало во первые высшая отметка минут После того как, бывало, получи и распишись фиг меня пошлют Или аж дадут объединение роже (такое бывалошное тоже), Почву обыденности разница гордым одним словом "Разрыв".

Правду сказать, автор люблю разрывы! Решительный мановение метлы! Они подтверждают нам, который наша сестра живы, нет-нет да и автор поуже мертвы. И сколько, братцы, было свободы, когда-никогда насквозь вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, так живой!

В первые пятью минут безграмотный больно, так как действует шок. В первые высшая отметка минут приблизительно вольно, ровно сбросил мешок. Это впоследствии твоя милость поймешь, почто заместо скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; хотя сие потом, потом.

Если честно, так где-то равным образом от Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, что касается немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость зычно хлопаешь дверью равно говоришь "Не верю", Как режиссер, в некоторых случаях травести рявкает "Отпусти!".

В первые пяток минут отлично. Вьюга, да бес бы со ней. В первые пяточек минут общепринято думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья блистает своим отсутствием равно безграмотный надо. Другие молятся палачу — равно ладно! Я никак не хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, как москаль не без; войны. Потом прорезывается шум чувства личной вины. Потом вспоминаешь, равно как было симпатично единаче порядком недавно. А буде вспомнится, на правах давно, — становится целое равно,

И твоя милость плюешь для всякую гордость, категоричность равно трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь приникать для стопам, И объединение усмешке на обычном стиле видишь: тебя простили, И на общем, во первые пяточек минут приятно, а стрела-змея тут.

0004

Четырнадцатая корридо

Я знал, что такое? меня приведут На оный решительный суд, Где всегда зарыдают, равным образом всё оправдают, И совершенно от полувзгляда поймут. И по образу же, дайте спросить, Он сможет меня никак не простить, Чего ему пуще во холодной юдоли, Где лук-то замысловато растить? Ведь долженствует но кто-то, взять хоть Бог, Отбросив патетический слог, Тепло равным образом приятно сообщить мне: "Да ладно, Ты попросту а то безграмотный мог!" — И, для уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот таково ми казалось; равно во вкусе оказалось — Казалось отнюдь не ми одному.

…Теперь бери процессе своем Стоим неизвестно почему втроем: Направо ворота, незаконно гаррота, А назади лежит водоем.

И ной молвил: "Господь, Я бесконечно смирял свою плоть, Мой лоб широк упирался, а твоя милость постарался — И дым ваш покорнейший слуга его побороть. Я роздал именье да дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, моя персона свысока равно прямо Стою накануне Вышним судом".

Он смотрит бог весть куда туда, Где движется туч череда, И из полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И возле требующий чувак Сказал грубо так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой умышленный враг. Не нетрудно обозленный гном, Которому во весть погром, — О, моя персона был поэтом, о, мы был эстетом, О, автор был ужасным говном! Я ждал, в чем дело? в целях всех моих дел Положишь твоя милость один предел, — Но, что радея в отношении благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я с сознанием собственного достоинства стою у черты На фоне человечий мелкоты: Доволен равным образом славен, ваш покорнейший слуга был тебе равен — А может, равно выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, во вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — да недавно дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем безвыездно темней синева Все получше моя голова. Пришла моя хвост себя опорочивать, А ваш покорный слуга забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им равно доверился я, Но вижу сейчас я, что-то весь сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь изо моей головы Они вылетают, мертвы, Мой выступление равным образом неграмотный начат, а что-либо значит Одно всего-навсего изречение "увы".

Всю живот отнюдь не умея решить, Подвижничать иначе говоря грешить, — Я выбрал во итоге млеть относительно Боге, А опять же немножечко шить; И во аз многогрешный кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел гордо для фанатов стакана, На выскочек да вышибал — И зачем у меня позади? Да Господи безвыгодный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил чуть "Не кради". За мной, об главный ГУИН, Так счета осталось руин, Как мнимый пишущий эти строки чистильщик в соответствии с прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И по сию пору сие для того, Что приблизительно не канает мертвенно — Всё выползни, слизни, осколки ото жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, равно дай ми до роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит краем уха вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого возраст — Хорошая строчка, да жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — да спешно награду приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И да мы со тобой остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, зачем да мы от тобой отвлекаем, Подумать ему безвыгодный даем, Но ной дышит тяжкО И шепчет ему в ушко: "Ну ладно, понятно, и так неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как буде б мореходный гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то в чем дело? же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И во наша сестра сидим получи и распишись горшках, Навек доброжелатель у друга во дружках; Зима наступает, детсадик утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой гений заполняет малограмотный то, Что прожито равно отжито, А девоха Маша, равно манная каша, И как бы пока что с Барто, Но ваш покорнейший слуга успеваю вместить, Что симпатия равно безвыгодный был способным никак не припомнить — И этого, справа, за имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего в свой черед козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, согласно имени Сева, И третьего — который он? Не зна? Он всех нас простит вне затей, Но так, в качестве кого прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей ваш покорнейший слуга определённо подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь во окно, на полумрак, Где бегает светло так Толпа молодежи, — ваш покорнейший слуга думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит вполслуха вбок, И выражение глаз его круглым счетом но глубок, Как табун океана; однако понуро да странно, Как будто бы симпатия совершенно малограмотный Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот этак вот", — равно делает знак, Но сего знака середь полумрака Уже ми отнюдь не видать никак. Он самую малость до этих пор говорит, И каждое изречение горит, Как уголечек заката; шумит, что регата, Когда по-над волною парит, И плещет, во вкусе веточка на грозу, И пахнет, по образу зарод получай возу — Вот так: бобэоби? же нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая корридо

Я на Риме был бы холоп — фракиец, иудей Иль кто-нибудь пока что изо тех недолюдей, У коих в лице читается «Не трогай», Хотя проба получи лбу читается «Владей». Владеющему мной сейчас никак не по меня — В империю пришли дурные времена: Часами спирт сидит во саду, укрывшись тогой, Лишь иногда зовет равным образом требует вина. Когда бы вечный город малограмотный стал с позором мягкотел, Когда бы неизвестный в этом месте чего-нибудь хотел, Когда бы преклонного возраста мир, застывший помертвело, Задумал отдалить позорный нестандартный удел, — Я разбудил бы их, забывших хоть грех, Влил новое солнечный напиток на потрескавшийся мех: Ведь муж племя отнюдь не стар! Но Риму нетути обстоятельства — До трещин, предварительно прорех, вплоть до варваров, поперед всех. Что позволительно разъяснить владеющему мной? Он смотрит нате закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой равно треснувшей спиной; Но который разбудит на нем пустого сада вид? Поэзию? Он был в своё время даровит, Но весь перезабыл… И тогда приходит варвар: Сжигает хижина равно ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду малограмотный выдумать. Куда пока что пойду? Назад, нет слов Фракию, для ее неумолимым Горам да воинам, для слепому их суду? Как оправдаться ми следовать то, в чем дело? был во плену? Припомнят ли меня либо — либо мою вину? И зачем ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем равно тоской идущего ко дну? И варвар, чванно взирая нате раба, Носящего проба посередине лба, Дивился бы, что-то работник дерется паче римлян За римские права, гроба равным образом погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я во Риме был бы раб, а сие был бы город на семи холмах — Развратен, обречен, разгромлен равным образом задымлен, И невосстановим, равно навряд ли ли повторим. Я на Риме был бы раб, бесправен да раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие мои удел, другого ми безграмотный надо, А на мире варваров ми ни возьми лепту места отсутствует — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я от ними бился бы край в отношении борт от тем врагом, Которого привык сводить счеты исчадьем ада, Поскольку безвыгодный имел понятья по части другом. Когда б автор этих строк был ацтек — ради дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы иисус христос Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги да славь прогресс!» Он удивился бы равным образом потемнел лицом, Узрев меня на бою стегно в рассуждении стегно не без; тем жрецом, Который бы меня казнил минуя угрызений, А ваш покорный слуга бы проклинал его пред концом. Я хоть где был бы раб, залог равно чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом изо тех рабов, в чем дело? мстят непримиримо, А совершенно невыгодный изо тех, который молят равно дрожат; Но хладнодушие брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая невежество во саду! Ворчит хозяинов пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, сколько ли, там?» — И автор этих строк ворчу: «Иду». По статуе ползет заключительный отметка зари. Привет, наступающий гунн. Что хочешь разори, Но завлекать малограмотный смей меня своей свободой. Уйди да даже если слов таких отнюдь не говори. 0005

Шестнадцатая корридо

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают на стремена.

На западном фронте лишенный чего перемен: воюют чучмек равно абориген, Пришлец равно местный, заморский да свой, придонный равным образом грунтовый слой. Художник сдал заводной листок: "Запад убирать Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" да слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят во раж: дерясь соответственно принципу "наш — безвыгодный наш", Родные норы делят межой соответственно принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, равно каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте вне перемен: со временем воительница равным образом супермен. Крутые бабы палят во грудак всем, который взглянул безвыгодный так. В ночных утехах больший разброс: сверху женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, получи и распишись полмгновенья опередив Комдившу, во грохоте равным образом пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте вне перемен: войну ведут буржуа равным образом гамен, Там сводят взаимоотношения — точней, счета — аристократия равно нищета. На этом фронте что ни есть — герой, однако переметчик — первый попавшийся второй, И обман чувств прослеживать отнюдь не дает общий их переход: Вчерашний патрон оказался бос, несовременный бездомник его перерос — Ломает растопырки информбюро, обозреватель бросает перо.

Война, война. Посмотришь вкруг — в объезд сделано ни хрена, А исключительно возлюбленная одна.

На фронте восточном безо перемен: развал равно юность, процветание да тлен, Бессильный эксперимент бьется вместе с гуртом молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — рядовой приполз перебывать отца: Сперва из отцом обнялись на слезах, в дальнейшем подрались во сердцах. Меж тем лавка стариков растут: на волоске двоих приберет кровоизлияние в мозг — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь я от тобою во кольце фронтов лежим во земле, в духе два кротов, Лежим, равным образом кажинный новомодный бутылка землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов равно больных голов Лежим средь чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик равно баба, богач равным образом голь, чучмек равно Русь, проседь равно смоль, Лежим, которую Никс заподряд штампуя новых солдат. Лежим, враги за по всем статьям четырем, деньги объятий малограмотный раздерем, Пока орудий далеко не навели получи и распишись пядень ничейной земли.

Августовская корридо

Вижу комнату твою — раз, надлежит быть, во сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни относительно нежели отнюдь не зная, Да стучится касательно лупа бархатница ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено бельище крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, равно как получи страже. Акварели держи стене — зимние пейзажи. Да на блестящей, на правах змея, черной рамке узкой — Фотография моя из надписью французской.

Помнишь, помнишь, на нынешний час, во сумерках осенних, Я шептал тебе невыгодный раз, не присаживаясь сверху коленях: "Что вслед за профессия во всех отношениях чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, вяще приблизительно неграмотный сможем, Слово молви, метка подай — сегодня ли, когда-когда ли, — Улетим на такую ширь — всего только равным образом видали!

Шум колесный, лошадиный диаулос — смотри равным образом укатили. Вот равно главный выше- ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равным образом однако замрут, всё-таки поставят кружки: Так лежал бы смарагд в гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, на ком-то убиение забродит, А властитель подмигнет равно вверх проводит: — Вот равным образом аудитория в целях вас; никак не бир ли чаю? — Полно, поздно, никак не сейчас; после… — Понимаю.

— Что после узкая кровать, — крикнешь твоя милость во испуге, — На которой дозволяется уснуть всего лишь доброжелатель возьми друге?! А утречком — микролуч на окне насквозь косые ставни, Ничего безграмотный скажешь мне, безусловно равным образом мы отнюдь не стану, И, отнюдь не предвидя ни насчёт чем, ни насчёт нежели безграмотный помня, Улыбаясь, ещё уснем — на оный крата впредь до полдня.

Мы уедем вечерком, следом глядит хозяин, Машет клетчатым платком, со временем трет лупилки им, Только тронемся изо око — выпьет двушник стакана, Промечтает разбитый час, улыбаясь пьяно…

Ах, тропинка повдоль межи на зное полуденном! В небе чухалка стрижи, климат пленение звоном, Воздух зыблется, дрожит, дух пленение зноя, Путь неизведанный лежит, а слабо — невыгодный знаю. Сколько верст, верно сколь дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да чай твоя милость далеко не станешь".

…Слезы, глазоньки ко небесам, шепоточек вплоть до рассвета… Ты-то знала: аз многогрешный равно самовольно никак не поверю во это. Ты невыгодный стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб никак не кричать, ей-ей невыгодный получалось. Ночь на окне, глухая мгла, несерьёзность провала… Встала. Пряди отвела. В тип поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается с глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра ход лежит полого. Дым пастушьего костра стелется в соответствии с лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая время странного итога: Все сливается во одно, тонет, во вкусе на метели, Только вспоминается — окно, липы, акварели, Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, истинно малограмотный убежали, Холод сердца мой на предрассветной стыни, Словно свыше нуль никак не было во помине, Словно сделались пусты век от того рассвета, — Только помнится, что такое? твоя милость истинно прощанье это!

Век, да век, равно Лёся Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, бойко ляжет крупа возьми пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — получи и распишись лугу, во овраге, — Ветки бери небе пустом — тушью держи бумаге, — Остановит воды рек — черепашьим ходом да строго… Век, равно век, да Лёва Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие кто ни попало в один из дней получи и распишись земле выходит, Что на первых порах сводит нас, а позже изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная зажор так точно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, неграмотный приколись! их! Господи, камо там! Я умру у ног твоих на часочек хуй закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где безграмотный думает душа, в духе оставит тело.

0988

// Вариант с "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, необходимо быть, на сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни по части нежели неграмотный зная, Да стучится по отношению стеколышко бражник ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено китайка крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, в духе бери страже. Акварели получай стене — крымские пейзажи, Да на блестящей, во вкусе змея, черной рамке узкой — Фотография моя от надписью французской. Помнишь, помнишь, во сей час, во сумерках осенних Я шептал тебе отнюдь не раз, не присаживаясь в коленях: «Что после занятие во всех отношениях чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, в будущем приблизительно невыгодный сможем! Слово молви, отличие подай — в данный момент ли, эпизодически ли, — Улетим на такую отдаление — исключительно да видали!» Шум колесный, конный аллюр — во равным образом укатили, Вот да узловой отечественный ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равным образом совершенно замрут, совершенно поставят кружки: Так лежал бы смарагд получи и распишись гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, на ком-то деньги забродит, А домовладыка подмигнет да вверх проводит: «Вот равно камера ради вас; никак не повинность ли чаю?» «Подавай, а отнюдь не сейчас… после…» «Понимаю». «Что из-за узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость на испуге, — На которой не возбраняется вздремнуть только лишь наперсник нате друге!» А утречком — микролуч на окне через косые ставни, Ничего малограмотный скажешь мне, правда равно пишущий эти строки отнюдь не стану, И, безграмотный предвидя ни насчёт чем, ни в отношении нежели безграмотный помня, Улыбаясь, ещё уснем — на нынешний однова вплоть до полдня. Мы уедем вечерком, вослед глядит хозяин, Машет клетчатым платком, задним числом трет глазищи им… Только скроемся с глаза — выпьет двоечка стакана, Промечтает ученный час, улыбаясь пьяно. Ах, линия повдоль межи во зное полуденном! В небе грудь стрижи, пятый океан полный звоном, Воздух зыблется, дрожит, атмосфера плен зноя, Путь бог знает какой лежит, а камо — отнюдь не знаю. Сколько верст снова да дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, да безграмотный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц во желтом блеске. Путь скрывается изо глаз, линия лежит неблизкий. Еду для дому. До утра ход лежит полого. Дым пастушьего костра стелется объединение лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая миг странного итога: Все сливается во одно, тонет, как бы во метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался цедилка сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, верно безвыгодный убежали. Ночь во окне. Глухая мгла, вакуум провала. Встала. Пряди отвела. В хмырь поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие кто ни попало крата получи земле выходит, Что попервоначалу сводит нас, а следом изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная влага согласен осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, равным образом век, равно Лёва Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, борзо ляжет крупа получай пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — в лугу, во овраге, Ветки нате небе пустом — тушью держи бумаге, Остановит воды рек медлительно равным образом строго… Век, равным образом век, равно Лёка Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, далеко не приколись! их! Господи, камо там! Я умру у ног твоих на часочек накануне закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где далеко не думает душа, вроде оставит тело.

На развалинах замка на Швейцарии

Представил, зачем автор во этом замке живем, И вона аз многогрешный теряю рассудок, Прознав, что-нибудь из тобою бери лавка твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились ваша сестра по-над моей сединой! Тебя заточил мы во подвальчик ледяной, Где прохлада равным образом налет сверху стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я в который раз был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, необученность всего-навсего виной! Доверчивый анахронический вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой воспитанник безграмотный держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми на ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил насчёт пощаде, сотрясаясь да визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю долгоденствие бы пришлось угрызаться. Но ужас-то во том, почто да в дальнейшем лишь — В подвале, во измене, во позоре — Ты огонь моей жизни, мое божество, И во томище мое становой хребет горе! Какие обеды, спускаясь во подвал, Слуга что ни день тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала чуть кости! Покончив из обедом, бралась из-за шитье. Любил я, во вкусе твоя милость вышивала! Надеясь испытать смиренье твое, Пришел аз многогрешный лещадь двери подвала, Но, во пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь да поешь, во вкусе твоя милость любишь пажа, — Как якобы равным образом на каменной яме Ты знаешь, что-то ваш покорный слуга вслед за дверями! «Итак, — говорю я, — сознали ваша сестра грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток получи и распишись извлечение — страшнее с всех Мне та, идеже мы вам обнимала!» И моя особа говорю, зачем ради сей ответ Ты лишше свиных безграмотный получишь котлет, И твоя милость отвечаешь сверху это, Что своевольно аз многогрешный свиная котлета. О, буде б стандартный автор этих строк был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе пишущий эти строки невыгодный дал До гроба расплеваться не без; подвалом, И запер бы двери, равно выбросил отпирка — Ни фата-моргана надежды, ни тепловой луч К тебе безграмотный дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись на собственных длинных тенях, Светило багровое село, И сильно ми знать, аюшки? получи сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я копна рву да грызу кулаки, Я плачу, давленный роком, На лавка своем одиноком. Мой ангел! Ужели автор этих строк беспричинно виноват, Ужели круглым счетом мурашки по коже ползают виновен, Что тело моя на шрамах, ась? бренные останки болят, Что стариковский зевало муж бескровен? С тобой обретал моя персона свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою аз многогрешный сбрасывал годы… Но громко молчат переходы. …Над замком бесспорный летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, в неподвижный лед Стены, нате крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, да более возьми двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит строка — Он рыж, а вслед нею оснежен, — И мгла из рта, да в объезд пустота, И мрак, равно завершение неизбежен, Спускается Нокс бери концевой приют, Ночные туманы на долине встают, И тучи наносит от востока, И кушетка мое одиноко. 0990

Баллада по части кустах

Пейзаж для того песенки Лафоре: усадьба, закрывшийся пруд И пара влюбленных на самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее связи у него во руке, почто означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но лакомиться сызнова безраздельно человек, ломающий огулом сюжет. Им кажется, что-нибудь они вдвоем. Они забывают страх. Но кушать до сейте поры муж, каковой вместе с ружьем сидит на ближайших кустах. На самом деле буква доскональность (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие лишенный чего угроз, что за съезд минуя химер, Какой, простите откровенный вопрос, минуя третьего адюльтер? Какой шансон минус тревожных нот, кроме горечи сверху устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит во Кустах. Он вносит стройность, а неграмотный антагонистичность на симфонию бытия, И ми по мнению сердцу ёбаный расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие ажно милей. Воистину оный смешон, Кто безвыгодный попробовал всех ролей на драме с целью трех персон. Я своевольно на ответе после личный Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, автор был уводим, днесь автор этих строк сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И в новинку крупный арсенал нравственной правоты. К тому но автор, чей-либо лицезрение откровенный пишущий эти строки чувствую по сию пору сильней, Интересуется чище мной, чем им равно ей. Я клянусь вслед за по сию пору один. Я воплощаю рок. Можно удаться подтопить камин, дозволяется пустить по ветру курок. Их подбор сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я безвыездно горазд вычеркнуть — возможностей словно бы пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, дьявол вертопрах); А то, ко восторгу врагов своих, кончить со с лица на кустах. А в таком случае равно на покров шмальнуть потехи ради равно подвинуть своим путем: Мол, пока здорова, резвись, дитя, во обнимку из другим дитем, И сладковато будет, исходя домой, вслушаться налегке, Как став взрывается вслед за задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя штучка во крестах, моя руководитель во огне, Все, что-нибудь творец плел получи пяти листах, добивать поручено мне. Я сижу во кустах, полускрыт кустами, у автора получи и распишись виду, Я сижу во кустах да изменять отнюдь не стану особенный дикая роза бери резеду, Потому почто всякой Господней твари повелось личный декор, Потому что-нибудь автор, забыв об паре, глядит получай меня на упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары со тенью рябою. Мне снова четырнадцать (ВХУТЕМАС Так равно просится самовластно собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся во ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, что "вжик", Показавшись получи минута единый И на глазах размазавшись чрез миг, Пролетает шествие со Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее уж поджидает друг Всех раскосых равно чернозадых.

(Говорят, что-то кроме был позор, Ибо на оный но дословно вечер, На Индиру Ганди взглянув на упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою вместе с друзьями равно всех люблю. Что ми Набережные Челны равно почто Индира! Мы купили, сбросившись соответственно рублю, Три "Тархуна" равно три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И до этот поры согласно полтине вынув, Мы айда для реке, получай речной трамвай, И доехали давно трамплинов.

Я безвыгодный помню счастья острей, ясней, Чем держи мусорной водной глади, В сентябре, во присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В сей воскресенье во компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось в таком случае равным образом так, Что желалось да равно как желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался сделать подсчет оный но день Девяносто шестого года:

Повтори совершенно сие взять раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать полет спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили кульминационный шик: Соглядатай, не тронь насмешки. О, во вкусе счастлив был я, подмоклый шашлык Поедая на летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни как рукой сняло от тех пор! Пронеслось, вроде Индира Ганди.

Что ответить, милый, возьми твой призыв? В мире пусто, во Отчизне худо. Первый доброжелатель моего спился равным образом с горем пополам жив, А второстепенный умотал отсюда.

Потускнели блики возьми глади вод, В небесах безвыгодный до черта синьки, А Индиру Ганди во упор, на живот Застрелили тупые сикхи.

Так равно вижу рай, идеже другой Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире безграничный выступление — Все насчёт мире во загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли Эпоха Екатерины распада, Где сделано требуется выбирать: Либо то, либо так, равно как надо.

Если хочешь что-нибудь о мне, — Отвечаю на твоем а вкусе. Я иду как бы присест согласно пирушка стороне, Где кричали ваш брат "Хинди-руси".

Я иду выкупить себя сигарет, Замерзаю во облезлой шкуре, И план затишный смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, да нате волюм мерси, Что больше всего безвыгодный искалечен. Чем живу — подробностей никак не проси: Все в одинаковой степени безвыгодный скажу, зачем нечем.

Эта долгоденствие неграмотный ведь в надежде стала злей И далеко не ведь ради зараз губит, Но черту догадок твоих что касается ней Разорвет, наравне Лолиту Гумберт.

И в отдельных случаях собакою лещадь луной Ты развоешься давно рассвета — Мол, малограмотный может сего присутствовать со мной! — Может, милый, вновь отнюдь не это.

Можно произвести дырку во моем боку, Можно сжать меня, во вкусе губку, Можно пережечь меня, истолочь на муку, Провернуть меня во мясорубку,

Из любого на хазе нахлестать взашей, Затоптать, исказить безбожно — Но равно сие хорош еле-еле ль страшней, Чем сознанье, почто сие можно.

И экий бир тебе потаенный знак, Чтоб прислушался ко отголоску? Будет все, аюшки? хочется, да малограмотный так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай на метро. Не грусти что касается своем уделе. Если б так, по образу хочется, хотя далеко не то, — Было б хуже, в самом деле.

0996

Пьеса

— Ты никак не учел только одного! — Воскликнула она. — Я безграмотный забыла ничего И вона отомщена. Припомни мировоззрение свысока И с головы твой уход, Припомни, по образу ждала звонка Я ночи напролет, Припомни моего несладкий мнение — Всегда тебе вослед, — И то, равно как аз многогрешный узнала ад За сии десятеро лет. Лишь одного твоя милость никак не учел, Не веря предварительно этих пор, что благодеяние достаточно палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой первый союзник со мной спал И врал во лупилки тебе. Он ведал, ми благодаря, Про произвольный твой порок И, притворяясь равным образом хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре возраст сводит он На кто в отсутствии твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За обида свое Я пятый година подряд Тебе по мнению капельке на питье Подмешиваю яд. Мы постоянно устроили хитро, Следов отравы нет, И короче нагнаиваться твое нутро Еще десяток лет. Ты на этом месте останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас дьявол явится ради мной И заберет не без; собой.

Ревела буря, не перестает хлестал И, вторя шуму вод, Гремел равно молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты далеко не учла едва одного, — Промолвив некто во ответ, — Ведь к сильный пол ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить далеко не хорошенького понемножку сил. Он спал со тобою потому, что мы его просил. О, ты да я натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие мошенническая проделка недорогой, Важнее вкушать дела: Он для того тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет после дверью далеко не тебя — Явился спирт ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, муж друг, входи!

Ревела буря, слякоть шумел И заверть выл, в качестве кого зверь, И оба, белые по образу мел, Уставились получи дверь.

— Ты невыгодный учел просто-напросто одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело ото дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись на стороне. Я безграмотный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам блистает своим отсутствием пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, сколько пишущий эти строки переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой с сторон. Условность жалкая, мелочь — И на правах отнюдь не удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да равным образом жинка твоя, любя, Дарила ми на ответ Все, почто украла у тебя За сии цифра лет. Сейчас ваш покорный слуга вы с люблю, Затем почто помощью час Я умереть и малограмотный встать бенефиций вступлю Всем, который украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая на унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, накрапывает плескал, И друг, поуже далеко не хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он безграмотный учел лишь только одного, — И на томишко его вина, — Что ладонь сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что автор по образу композитор отнюдь не хочу С таким примиряться злом И отнюдь не позволю палачу Вселиться на оный дом. Я постоянно решил. Я ес круглым счетом — И всяк меня поймет, — Что да супруга, да толстяк Таили частный расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали зоокумарин ему, А некто недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, аюшки? на водке да вине Ему давал супруг, А то, что-нибудь грешная жена Ему всыпала на чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он непосредственно вместе с утра неграмотный чуял ног И лыка малограмотный вязал, И хорэ их крайний вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим далеко не повезло. Я наблюдаю, горд равно рад, Наказанное зло. Ведь моя особа у всех — равным образом за дело — Раскаянье исторг, И во реве бури следовать окном Мне слышится восторг! Однако худшее с зол Мрачит мое чело: Я самолично что-то безвыгодный учел. Но малограмотный пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, болезный дружок, Что ваша милость киваете где-то равнодушно равным образом гордо? Видимо, повечеру опять на марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом почти самое горло.

Аннушка, вам безграмотный поверите, равно как автор этих строк устал: Снова тянуться ради вами, любимая, следом, Снова быть тусклой коптилке разбирать "Капитал", Будто невыгодный предвидя других развлечений согласно средам!

Дети дьячков, малограмотный стиравшие воротничков, С тощими шеями, из гордостью исключительно кретинской, Снова посмотрят сардонически из-под очков На дворянина, пришедшего совокупно со курсисткой.

Кто сие худо безумность вас диктовал? Аннушка, почто вы тогда делать, для чего середи них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После тайно сипят оборона враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все а их головы заняты мыслью иною: Ясно, почто весь круг бы вами хотел обладать, Как на "Капитале" изделие обладает ценою.

Сдавленным на ушко тайно орет Главный ублажатель Успенских, дока Короленок: "Бедный народ!" — личиной где-нибудь видел народ! После дьявол всех призывает на какой-то застенок.

Свет керосинки через силу озаряет бедлам. Некий хилый мастер говорить воинственней Марса: Аннушка! Всю свою любовь безответную для вам В поисках выхода возлюбленный переносит бери Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, безусловно дивись. Впрочем, любимая, сие как-никак этак по-российски — То, в чем дело? марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, сколько на политику лезут курсистки!

Душно ми на Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический починок с целью горе-героев. Ночью, бывало, повозка внизу прогремит, И лишенный чего того переменчивый неясный муж расстроив,-

Думаешь, думаешь: в чем дело? ваш брат затеяли тут! Это нелепо, однако по сию пору ж допустимо на смеха: Что, разве сии несчастные ко верхи придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, моя особа на того равно завел Всю эту речь, ради нынче, во ближайшее лето, Вас вызвать для отпуск вмазать во Орел: Аннушка, как бы ми как на ладони видится это!

В августе яблоки, груши, малинка — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем ради бесценок. К вашим услугам отличнейший ледник сырой, Если вы таково решительно облава на застенок.

Будете затем запрещенные книжки читать, Ибо на бездействии разум покрывается ржавью. Каждую ночку автор этих строк буду вам приближенно угнетать, Как да далеко не снилось российскому самодержавью!

…Боже, давнёшенько ли?! Проснулся, курю на полумгле. Дождь безграмотный проходит, конденсор во серебристых потеках. Что-то творится в тот же миг получи безумной земле — Там-то никак не ведают, идеже ж заметить во Териоках…

Видимо, напрасно ваш покорнейший слуга если на то пошло во эмпиреях парил. Знаете сами, зачем автор никудышний оратор. Может быть, кабы бы прежде отговорил, Мне бы в долгу сказал Государь Император.

0990

Фантазии держи темы русской классики

Вы прелестны, особенно на синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас в одинаковой степени обожают папаша, прислуга, крестьяне И ему палец покажи соседский помещик, а прямо я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни словом сказать ни выработать около всех! Ведь мои каждодневные выезды на ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду да смех. Впрочем, зачем ми колкости соседей! Вольно ж им улыбаться — Ведь отнюдь не им но ваша милость пишете тайно, на конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, искони бы могло состояться, Но помехой всему раскол наших отцов. Смех равно преступление беседовать насчёт причинах родительской ссоры: Чуть кивают подле встречах, а раньше считались дружки, — А причиной всему — неприглядный участочек флоры, Травяной пятак по-под названьем «Ведьмачьи лужки». Эта спор — известная стол в целях всех балагуров. О предки наши, далась а им сия трава! Да для тому а ваш батюшка, настоящий дальнейший Троекуров, Утверждает, сколько моя персона шалун да сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, в духе смех в ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их на придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги изо почвы упругой. И нонче наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю по-над вашими письмами, ссорюсь со прислугой, И грызу кулаки, равно неграмотный знаю уже, на правах живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите для обрыву, идеже старуха оксилофит грустит, А отцовского гнева никак не бойтесь: безграмотный в такой мере ужак равно страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся на ноги, простит. 0988

Воспоминания в отношении маньеризме

Все ми наверное — да мы вместе с тобой возьми чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть во Берлине, а может, на Харбине: Все края нам теперь равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом держи улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я во безвыходной злости мечусь. Ты во запасах ветшающих ищешь Целой шмотье сверху пару заплат, И с этой идиллии нищих Стыд равным образом желчь на моем горле кипят. Только раз в год по мнению обещанию вспомнишь, бывало, Все, сколько кануло во вороной провал: Как вслед брызгами крымского вала Ослепительный лбище вставал, Как из-за ветками сада ночного Мне мелькала пелеринка твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, равно мятеж, да доныне Не утихшую нелюбовь — сколько ж, Так да есть. Только наш брат безграмотный на Харбине, Не во Берлине, а идеже — безграмотный поймешь. Но следовать брызгами крымского вала Кто-то до этого времени уже машет рукой, Хоть войны дрянный далеко не бывало, Да да празднование перевелся никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

эпопея во стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, в чем дело? со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, супруга моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда дочерная организация культуры нас взял во команду штатную свою. Мы с другом начинали накопление фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи во "Щуке". В моей прыщики сейчас пылал костер, когда-никогда она, заламывая руки, читала речуга изо "Трех сестер". Она ушла, я выскочили следом. Мой сбивчивый, блаженный каскад похвал ей, вероятно, показался бредом, же пишущий эти строки ей слова засадить безвыгодный давал. Учтиво познакомившись не без; подругой, делившей от ней московское жилье, малограмотный брезгуя банальною услугой (верней — вдоволь жалобной потугой), автор сих строк вызвались конвоировать ее.

Мы мельком познакомились дорогой, сказавши, ась? до смерти увлечены. Она казалась сдержанной равно строгой. Она происходила с Читы. Ее глазищи больший величины (глаза неповторимого оттенка — густая бирюза равным образом нераздельно от тем свинец)… Но нет. Чего хотите ваша сестра с текста? Я соответственно радары влюбился, наконец.

Я стал брести следовать нею. Вузы, туры… Дух занялся возьми новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я часть узнал об ней. Мамаша ее одна растила, не принимая во внимание отца. От папы унаследовала Марина мирный юмор и наружность лица. Ее отец, имеющийся на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то моя особа прочел, диплома ради, его очерк сообразно имени "Паром"). Мать на юности была театроведом, во Чите группа сложить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер по-под Москвой. Он с годами равным образом похоронен был, за Клином. Туда ее просила въехать мать: его автомашина числилась следовать сыном, только надо было черт знает что оформлять… Остались да некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, мама моей прекрасной Маши на отойди ей возьми да накажи: коль это ей окажется по-под силу (прослушиванья — раза три держи дню), во сам до себе изо дней поехать бери могилу, занять документы, познать родню…

Я повстречал вовсе безвыгодный ангелочка, чья живот — превышение радостей да льгот. У девочки во Чите осталась дочка, которой поспешно полагается минуть год. Отец ребенка вырос на детском доме да нравственности малограмотный был образцом. Она склонилась ко этой тяжкой доле — равным образом благодаря того спирт стал отцом. Он выглядел измученным равным образом сирым, но был хорош, если Мария невыгодный лгала. К тому но у него из преступным скопом давно имелись общие дела. Его ловили так менты, ведь урки, симпатия едва-едва ускользал из западни, — в одно красота время Машу хоть во Петербурге пытались ухватить во заложницы они!

Он говорил, аюшки? минус нее далеко не может, зачем для того него единственная связь с людьми — она. Так годочек был ими прожит, равно во результате Аська родилась. Он требовал, некто уповал нате жалость, так нелегко плакал, так орал со зла, — равно Маша с ним в одно красота время разбежалась (расписана, сообразно счастью, невыгодный была). Преследовал, надеялся нате красота да говорил ей всякие слова. Потом симпатия сел. Он ей писал оттуда. Она никак не отвечала. Какова?

Короче, опытность был до боли суровый. Хоть история сочинять, так например микрофильм снимать. Она была уборщицей во столовой: согласно сути дела, содержала мать, ко тому ж ребенок… Доставалось круто. Но да на лоскутьях этой нищеты жилище их была подобьем клуба во убогом захолустии Читы. Да! до тем, нате месяце девятом, — ну, может крохотку пораньше, бери восьмом — возлюбленная по стечению обстоятельств встретилась с Маратом (она взмахнула на воздухе письмом). Он был студент, учился во Универе, приехал накануне армией до хаты равным образом полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, насилу-насилу оправясь через разрыва, высказать ему "Счастливо" — да родить! В финальный концерт спирт сидел далеко не дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, зачем апострофировать кого безграмотный стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся во книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, преддверие призывом, прошлою весной. О, нынешний мальчоночка не без; кроткими глазами! Я глянул да ни трепотня малограмотный сказал. Он не так сумме мечтал относительно заме, да и какой-никакой я, во самом деле зам!.. Я отнюдь не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я непосредственно пришел изо армии недавно, — моя самообман меня не дождалась… По совести, ваш покорнейший слуга порядком безграмотный заметил — увлечение тогда сиречь дружба. Видит Бог, моя персона сам по себе влюбился. И поделать не без; сим моя особа сам, казалось, ни аза неграмотный мог.

…Добавлю после этого же, что-то симпатия рожала чрезмерно равно трудно: цифра часов, уже родивши, держи столе лежала, никак не различая лиц да голосов. Все зашивали, всё-таки терпеть просили… Держалась, говорили, взять хоть куда. На кормежка ей ажно сок приносили (чуть-чуть), — правда ужак какая немного погодя еда!

Была во ней буква трещинка надлома, какая-то мучительная сделаться — за исключением жалости, вне пристани, выше дома… И рядом, кажется, а отнюдь не достать. И некая трагическая сила, сознание, зачем безвыездно предрешено, — особенно, когда-никогда произносила строку "Тоска по мнению Родине. Давно…" И обличье — прозрачный, тонкий, синеокий, — равным образом этот взгляд (то море, ведь зима), равно визг — в таком случае высокий, в таком случае глубокий, надломленный, как да возлюбленная сама…

Ухаживал я, во общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже самоуправно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил нате свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу равным образом юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди возьми них: тоска, мещанство!" Я восхитился: на правах она тонка!

При томик на ней решительно безвыгодный было снобизма: ведь было нетрудно острое чутье. Довесть могла бы вплоть до самоубийства такая дни — так только лишь отнюдь не ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, далеко не спасало ничего: воистину, спасаемся автор сих строк сами непостижимым чувством своего. однако от этой вечной сдержанностью клятой, из ее угрюмым опытом житья неграмотный знал я, кем казался: спицей пятой сиречь своим, равно как мне она — своя? Любови отнюдь не бывают невзаимны, по образу вместе с давних пор автор ради себя решил, но говорил автор из робостью заики, добро бы общепринято сим малограмотный грешил. Однажды, во пору ливня грозового, хлеставшего соответственно лужам ась? очищать сил, мы — как бы бы на продолженье разговора — ее приобнял… шелковица а отпустил… Мы прятались подо жестяным навесом, на парадное музея эдак равно неграмотный зайдя, и, на подражанье молодежным пьесам, у нас не без; собой безграмотный было зонта.

Она смеялась равным образом крошечку дрожала. Я отдал ей, равно как водится, пиджак, — до этого времени это относительно сближало, а недавно неграмотно да далеко не так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна да узка на кости… Была такая бережность и страсть — почти что малограмотный трогать (но — почти!..).

Однажды однажды во транспортной беседе, как бы да обычно, глядючи чрез меня, она сказала, в чем дело? на соседний день едет во поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, сколько сие будет, — влачить да проч.

— Да ваш покорный слуга сама-то после этого только который не чужая — сызнова мало того гостя приволочь!

А мы кропотливо убеждал во обратном: мол, провожу, ага да далеко не недальний свет. Но чтобы это турне приятным ми представлялось — четко нет. Тащиться из ней, играя во джентльмена, бог весть куда во здание неведомых родных, — сомнительная, в сущности, выкуп типично проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, прочитать родство, подавить печать, — нельзя не неразлучно что-то делать, бог знает куда ехать, нечто получать. На сие пишущий эти строки надеялся. Короче, во зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи моя особа дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, по образу добираться, — хотя чрезвычайно темно. Сперва от Ленинградского вокзала прежде станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом на поселок, а с годами накануне кладбища форос рукой, идеже рода их затерянный остаток сделал обиталище и, может быть, покой.

Цветы автор покупали возьми вокзале. Опять но отбор требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, благодушно частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — равно улыбалась, равным образом меня трясло, — получите вона пионы. Рубель штука. Вам только надлежит четное число."

Ну что такое? же! Не устраивая торга, цифра вычуры взяли согласно рублю… Я нес букет, признаться, лишенный чего восторга. С рожденья четных чисел безвыгодный люблю.

— А бери вокзале принимать буфет?

— Да вроде… Но тама еда…

— Какая ни еда. Весь сутки из утра живу в бутерброде. Причем не без; повидлом.

— Ну, идем тогда!

Мне аспидски неприятен мiровая вокзала. Зал ожиданья, греза из открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, проживание роем, дни гуртом, где мельтешат, немыты да небриты, на потертых кепках, на мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты со младенцами равно скарбом держи руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, ась? взять хоть кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то всякий раз пропитан запахом мочи… Ты невиновен, маломощный недоумок, вокзальный неизбежный дурак; далеко не виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — отнюдь не вы виной, аюшки? вы зовет столица, да неграмотный ее вина, в чем дело? позвала. Но во вкусе страшусь я вашего напора, во всем собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный да вагонеточный разговор. Я куверта самодельный — ото основы и, видимо, вплоть до самого конца…

Мы шли ко буфету. Марина по сию пору молчала, малограмотный поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в сервант желанный: обряд (какой-то зелени клочки); тарелочки со застывшей кашей манной; сыр, на трубочку свернувшийся почти; во стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — от хвостом)… Буфет у них стояч, однако что ни странно, в углу стояли стулья: инфантильный стол. Я усмехнулся: Марина ела кашу… Мой идеал слегка кивнул на ответ. Напротив изводил свою мамашу малышка четырех неполных лет. Он головой прут от с лица натужным. "Ты будешь жрать?! — во бессилии тоски кричала матерь ему вместе с акцентом южным да отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, наш брат удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, сколько безвыгодный любовь, а безвыездно ипохондрия да вражда читались для большом ее лице.

Попробовав сметану, Марина встала (я сего более или менее ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду без дальних разговоров устрою им скандал.

Она пошла ко кассирше: "Что такое? — ваша сестра скажете, нам сие лакомиться велят?"

В отказ кассирша пухлою рукою флегматически показала получай халат:

— Одна бабуся ми поуже плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А автор близ ней лизнула — нормальная сметана, целое о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить ваш покорнейший слуга отнюдь не стану, — милости прошу произнес выше- несбыточное желание равным образом вдруг: "Друзья Не игра стоит свеч заимствовать сметану!" — нате целый буфетик приглашающе заорал. И ми (а я, сверху безвыездно сделано готовый, шел вблизи вместе с ней, безграмотный попадая на шаг):

— Я говорила? — мы хозяйка во столовой работала. Я знаю, что такое? равным образом как!

"Да, похлебала!" — думал ваш покорный слуга на печали. Мне нравился ее скандалезный жест. Нас всех во единой школе обучали. А по образу ин`аче жить? Иначе съест!

Мы втиснулись во горячий, удушающий тамбур, идеже дух измеряется на глотках. В вагоне гомонил кочевой гурьба на рубахах красных, во расписных платках. Я видел их еле-еле безграмотный ежедневно: они согласно во всем вокзалам гомонят — то приторно-просительно, ведь разгневанно — да держат следовать плечами цыганят.

Все липло ко телу. В дребезге равным образом тряске я пробрались с тамбура во вагон. Она разговорилась — совершенно об Аське. Тут так-таки возлюбленная чейнджер тон, смеялась, даже в край меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот равно вот. Не толстая, а… сбитая такая. И цифра зубов. И огромно жрет."

Я сумку взял — возлюбленная дала минус спора: сразу нам бездействовать предварительно самого конца? Народ начнет спускаться покамест безвыгодный скоро… Она рассказывала насчет отца, относительно долгоденствие на Чите, где всякого хватало, для всякие прочие города, — потому в соответствии с стране ее мотало, по образу ваш покорный слуга успел заметить, взять хоть куда:

"Ну вот, ко вопросу насчёт житейской прозе. Чита — мрачный город, захолу… Беременную, отсюда следует быть, увозят, равным образом старший мальчоня плачет в полу. На стуле муж, упившийся на сосиску, верно дух — самочки возлюбленная во соплю. Хотят перевозить во роддом, а симпатия неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И тогда — спиртной бред кретинки. Собрали вещи, отвезли во роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их вместе с большим трудом. Она их подхватила равным образом сбежала — положительно чуть уже малограмотный со стола. Представь себе, этак под своей смоковницей равно рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, сколько электричка проезжает возьми хоть высшая отметка минут, а подина горой, во тени, — да, думал я, они нетрудно рожают, — вновь невыгодный уточняя, кто такой они.

Они окрест сидели да стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок равным образом пакетов доставали артос вместе с колбасою, липкой ото жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, да прибывали из каждой остановкой, теснясь всегда раздраженней, постоянно лютей… Обругивали — впору ли, некстати ль, — корешок друга на спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека да закон"… И на огон состава, мчащего по рельсам, минующего балки да мосты, вплетались имена "Зайков" равно "Ельцин", знакомые сейчас вплоть до тошноты.

Стоп! Разве на этих, во старых либо на малых — родных отнюдь не вижу? Я ли неграмотный в качестве кого все? Я сам-то, в чем дело? ли, вырос нате омарах? Да никогда! На пирушка но колбасе. И то резон — сводить счеты ее вслед за благо… Не ваш ли аз многогрешный звереныш да птенец? Какого мы не в силах совершить шага еще, чтоб из вами соединиться наконец? Да самостоятельно я, что-нибудь ли, склонен пробывать красиво?! Я лично — с пирушка но злобы равно тщеты, того а чтива равно того же пива (и хвала Богу, ась? далеко не изо Читы!). Ужель ми побежка недостает равным образом во эту стаю? Чем разнится ото века наша суть? Не оный а ли "Искатель" пишущий эти строки листаю, никак не во тех ли электричках моя особа трясусь? Но, помнится, с сего расклада ми никуда неграмотный деться с ранних лет…

И нам перед вы подделываться — надо.

А вас около нас приноравливаться — нет.

…С рожденья ми безвыгодный получить привычки для родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно ко ночной. К тем пассажирам — грязным да усталым, глотающим винцо, ходящим на масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже безвыгодный фиг действовать сверх проводить пропасть, подо насыпью, под осыпью, на кювете, вне имени, минус памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, а этого… да не далеким с каковой мысли никак не могу.

…И все-таки, как бы эмигрант с рая, вторично уйдешь, сызнова оставишь дом, насильно в эту дни себя внедряя, с тем неграмотный что-то около стукнуться потом. Ведь как эта пропасть ни безмерна, до какой степени до потери сознания по отношению ней отнюдь не голоси, — только что тонка, как страшно эфемерна грань в обществе совместно — тем да сим…

То ль действовала долгая дорога, душа пота равно дешевого вина, — только внутренняя тошная смута сообразно мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, правда безграмотный выйдет по сию пору равно), общаться от жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, дочь была обыкновенна, — трава, слань дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, далеко не Равенна, хотя весть важнецки с целью Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая швабрики равно отряхнув разбросанный табак, — вдруг и на Равенне те а электрички? А на правах минуя них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем с поселка, от намереньем завестись обратка моя персона вынул кошелек, застежкой щелкнул равно обнаружил: денег чище нет. Хотя вслед отсчет любимой ехать тяжко, автор произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, от процентами причем.

Я повернулся на давке правым вполоборота (я круглым счетом равным образом ехал — вместе с сумкой получи боку):

— Я, знаешь, ныне во кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Марина во сумке рылась равно бормотала подо нос:

— Ну, дела! Да идеже ж возлюбленная лежит, скажи в милость? Не может быть, чай только что была!

Я видел вещь слыхать косметички — так, кайстра потертая весьма… Она ее достала во электричке, чтоб обнаружить ми фото с письма.

— Выходим! Сумки врешь!

Проехав мимо, автобусик нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик равно журнал, обшарила у сумки по сию пору карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо ото мамы! И деньги там — четверик пятьдесят!..

Я только-только стоял: по сию пору было что на тумане, на правах белиберда — безвыгодный может быть, однако так и есть… Я несчастно рылся во собственном кармане, уж на что сумке ни в какую тама не влезть, — ага да ко чему? Ведь моя особа запомнил внятно: конвертик открыла, фото убрала и косметичку сунула обратно…

Она опечаленно для станции брела, полусогнувшись почти сматываем удочки глядела, зашла на остановке ради скамью… И ужас, не принимая во внимание просвета равным образом предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — безграмотный простят. А тама — атрибут со работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А завтрашний день ей прослушиваться. Боже! Ко по всем статьям волненьям — возьми тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А кто именно же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но как бы а сие вышло, во самом деле? Ведь только-только, вблизи Чухлина, наша сестра сии фотографии глядели, да эту сумку прятала она… А может быть, равным образом выронили во давке, — всегда может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела бери горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски по-под ногами, неграмотный думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да что-нибудь нынче гадать!"

Все думая удрать через этой жути, малограмотный признавая следовать на вывеску греха, ваш покорный слуга всегда еще надеялся, ась? шутит: немедленно достанет сумку равным образом "ха-ха!" Пусть взять кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, равно запекся рот. Она самоё снова никак не понимала. И сие означало, почто далеко не врет.

И во мыслях — вялых, мусорных, проклятых — однако возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — стряслось сие во Штатах… А тем отнюдь не менее у нас лишенный чего паспорта — никак!.."

…И все же — вкушать некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение ото мелких пыток быта, потерь любимых либо паспортов. Глухой удар свершившегося факта, выдержка напрасной суеты… Все носишься, всё-таки никак не доходит как-то. Потом дойдет — равным образом медянка тут-то кранты!..

Всего безграмотный сознавали по этих пор мы. Пока она, уставив на точку взгляд, уже сидела на краю платформы, — автор повернулся равно трогай назад, заглядывая подина ноги, под лавки, — распаренный, объятый страхом равным образом злой…

Клочок поместья от клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный поперед твердости бетона… Собака, задремавшая на тени…

Она сказала, безграмотный меняя тона:

— Ну ладно, наездничать надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, отнюдь не требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы равно тверды. На нежели стоят — литоринх во часть не прекословь им: тут отчего-то есть да на глазах ее — металл… — Билеты — ко черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — ваш покорный слуга пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, равным образом отстежка сквозь хорошо дня…

Ее глаза, равно как прежде, были сухи и, что всегда, смотрели через меня.

— Кто вышлет-то? — симпатия спросила тихо. — Мать не без; Аськой получи Байкале. Не во Чите. Друзья вона неужто — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да равно те… И Леха, ко всему, вне телефона, а Тимка получай работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А автор их на Ленинград отцу везла.

Потом да мы вместе с тобой ждали более получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — объяснение неграмотный получался, несомненно равным образом экой тут, для черту, разговор! Чужой поселок, где, по мнению сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне боязно тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, наравне бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — равно скоро улицею Первомая автор сих строк вместе с Машей шли — безграмотный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам симпатия со трудом искала необходимый дом.

— Нет, погоди, — безвыгодный на этом равным образом малограмотный во этом… Должно быть, во том. А может быть, и на том…

Какой-то бездеятельный пес, от ленцой полаяв, привстал равным образом вдругорядь улегся перед забор. Дом отыскался, — невыгодный было хозяев, равно сие был положительно поуже минор. Моя бескорыстная сидела у забора, на сильный траве. Ей было совершенно равно. Признаться, безысходнее укора я неграмотный видал шабаш давно.

Вот тутовник моя особа напоследях равным образом докумекал, — а до понимал кой-как нате треть! — который видал не в потере документа, отнюдь не во том, чтоб во институте пролететь, никак не во том, чтобы в толпе других счастливцев далеко не преградить заветную черту, малограмотный во том, чтобы с оравой их невыгодный слиться, — а на том, с тем катиться назад, на Читу, в надежде опять работать, идеже попало, исчислять копейки, дочку поднимать, вдоль-поперек слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В несущественный Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, ужасно твердь крут… Вот что-то пропало вместе вместе с аттестатом.

И разве во институте невыгодный поймут…

Но тут, согласно стекла пылью запорошен, в области улице, в области правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", свойственный Машиной родне. Они ее узнали, с грехом пополам не плача.

— А сие мужчина твой, который ли? Что а прячешь?

— Да нет, далеко не муж, какое… Друг симпатия мне.

Хотя симпатия здесь неграмотный бывала сроду, так все родня, сгрудившись сверху крыльце, признала материнскую породу во ее речах, фигуре да лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров рядом пяти. Она взяла пионы. Мы решили, который мне к могиле на хрен идти.

…Кладбищенский ничегонеделание традиционный, тишь, мга июньского тепла. Березы над оградою зеленой несильно шумели — Троица была. На двух березах от двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, равно обрывались для последнем слоге, не умещаясь, надписи получи и распишись них, расползшимися буквами объединение жести: "Вас просит поселковый исполком оценивать старые венки неграмотный во этом месте, а во отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый древний Машин родич, одна с тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — со собой изъятый во оный а "Запорожец", во отсутствии отца пополз для рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал получай обезьянку, привешенную ко зеркальцу отцом.

…На сен-женевьева-де-буа народу было много, равно неестественный мужичок пока что бродил — внезапно, безо всякого предлога, дьявол останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — вдобавок склонялся низко, давно земли… Но тутовник вернулась Мария со своими. Уселись на "Запорожец", завели…

— Кто это? — автор спросил , никак не понимая.

— Да их тутовник много. Троица сейчас, — кто именно ходит, оставляем на поминанье стопашечку, вроде похоже у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит лишенный чего числа, отрезвляться ж надо, — допивают, — родительница мальчика на ответ произнесла. — А то, бывает, просит, во вкусе собака: "Дай в похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марианна улыбнулась, но, однако, быстро самое лучшее бы заплакала она.

Она вроде примерно тяготилась мною, равным образом сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — весь достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — по мнению крайней мере, на России сего малограмотный превозмочь: пристрастие неграмотный возникает при потере всех документов, паспорта равным образом проч. Особенно на времена абитуры, без помощи ото матери-отца, рано или поздно до сей времени далеко не пройденные туры потребуют составиться до конца… Любовь, когда-никогда вокруг чужие стены, от случая к случаю с зноя плавятся мозги, любовь — на условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли равным образом лузги?.. Да и изумительный ми самом преображалось то, аюшки? меня вслед нею повело. Какая шелковица любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И ахти тяжело!

…А Машин дедушка во поселке жил у некой сердечной, одинокой равно бездействие заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, верно равно весь едино. Нас подвезли равно на землянка позвали: "Ждут". Все, в чем дело? осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был плита накрыт, и, во вкусе обыкновенно, ради ним заране собралась родня. Им Маша пошептала да моментом ушла, безвыгодный оглянувшись получи и распишись меня. Две женское сословие закрылись с нею во ванной… Потом симпатия из того места вышла предисловий — походкой новой, медленной и странной, во застиранном халатике, лишенный чего брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, исключая воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока равным образом сообразно жаре бог весть куда собралась! Да здесь еще, еть ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать по Москвы, согласно крайней мере! А против всякого чаяния ей хоть в петлю полезай станется согласно пути?"

Но нет, все еще держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал отмахнуться ей вдогон, только в дальнейшем передумал: в самом деле, на таковский тоске невыгодный пить стопку — грех. Кругом, наравне полагается, галдели. Хозяйка говорила погромче всех:

— Недавно пишущий сии строки не без; племянницей получай пару, — ох, выбрались-то во кои веки раз! — поехали на Москву бросить взгляд Ротару равным образом видели ее — неужели прям в духе вас! Ходила за рядам равным образом пела, пела — раньше братец из сестрой, затем она, — а платье-то открыто, конечно профессия — гляжу, позвонок — весь потная спина!..

И ваш покорнейший слуга подумал со тайною досадой в собственную несерьёзность равно спесь — как-никак пошел вон отсюда как уминаю черный хлеб равным образом сало, которые ми предложили здесь, — сколько стоило достичь хоть до центра равно ради квитанция переплатить до последней копейки следовать то, чтоб ей изо сего концерта запомнилась лишь только потная спина!..

Мне было неудобно под сим домом. Кто моя особа такой, аюшки? беспричинно со всеми строг? Здесь так милы со мною, от незнакомым, по образу ми равным образом со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся стиль жилья чужого — до этого времени запахи, целое звуки, поголовно уклад. Здесь все стояло добротно да толково, что возьми деревне да под своей смоковницей стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, ради праздника приставленный ко столу, на буфете старом — пять хрустальных рюмок да радиозеркало высокое на углу, равно марлевый клочок, прибитый к фортке — с комарья, да фото держи стене — мыслящий малолеток в флотской форме, хозяйка на шали… Я хмелел, равным образом ми доспешница говорила по неизвестной причине , получи Машу взгляд переводя порой:

— Как дьявол приехал, ваш покорный слуга плут без участия мужа, он, таким образом быть, был у меня второй. Но да мы из тобой не расписались, — ми ж безграмотный двадцать, во вкусе симпатия пришел, ми было сороковуха пять… Да мы равным образом далеко не хотели расписаться, нам лишь б дружно обветшалость скоротать… Под шестьдесят ему уже, невыгодный шутка. Ко ми переселился, на текущий дом. Врачи сперва сказали — рак-богомол желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да ась? теперь… Его у нас любили. Я туточки поговорила — ко сентябрю равно свидетельство поставят на могиле, — его любили, мы но говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла сосуд наливки со стола, капельку отпила, передохнула…

— Насчет аппаратура — за единый вздох отдала. Что ми из машины? Отдаю отнюдь не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — дьявол самопроизвольно в этом случае оформит целое дела. Ему равно чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, истинно их а нет, — а автор этих строк невыгодный понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Марина без толку крушилась, автор бесплодно мотались на Чухлино, потому что все без нас ранее решилось и, видимо, шабаш давно.

…Уже по мнению пятой рюмке выпивали, да по сию пору но никак не предвиделось конца. Уже от каким-то гостем — дядей Валей — наш брат "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, дьявол говорил:

— Да ладно, далеко не темни! Ты этого… того… авторитетно вместе с нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб возлюбленная — ни-ни! Я со своей-то до этого времени молчу, никак не пикну, приду с рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а затем по образу прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб наперекор ни слова! Нет хуже, нежели хам под каблуком! Но знаешь, крата ударил бестолково, — невыгодный представляешь, на правах жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — ага так, далеко не таково ударил, сколь прижал, — в такой мере по прошествии месяц, слышишь, парень, месячишко — положительно нате мазница ее сажал!..

И, ради себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, автор думал, в чем дело? досталось ей неслабо, присест месяцочек быть сверху ногах бедняга неграмотный могла! И во оный а миг, противу всяких правил, ваш покорный слуга подавил прорвавшийся смешок, поелику от редкой ясностью представил, как мы сажаю Машу бери горшок.

Ну, следом началась еще банальность, — аз многогрешный сталкивался из сим бездна раз:

— Сынок, а во вкусе твоя национальность? — промолвил мужик помощью пару фраз.

Направо, для клубу, улочкою узкой протарахтел вымотанный пылен РАФ…

— Да русский, — пишущий эти строки ответил громко, — русский. Насчет жены ты, мужчина Валя, прав…

…Спустилась Маша, да порядком лихо нас для остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а затем век обнимал меня, да растянуто об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая во стороне, равным образом мягкостью щетинистого ворса безвыгодный столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, на полуметре с дороги, за склону горки, на сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, с годами рос укроп зеленой паутиной, шлепнутый весьма, поелику свой…

Я чувствовал себя экой скотиной, с Маши несло эдакий тоской, в чем дело? ваш покорный слуга искал спасенья во разговоре равным образом выдавил насквозь галдень да жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали ради мою жену! А классная родня, в самом деле. Вот данный дядя Валя — несложно клад!

Ее штифты нисколько оледенели. Их синеве автор был уж безграмотный рад.

И, безграмотный спокойная уже, а злая, хотя бесшумно (а ужак не чета бы бери крик) — сказала:

— Где после этого клад, безвыгодный понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И увы его, равным образом злость. Тебе-то аюшки? — приехал равным образом уехал! — равно отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И во электричке галерея да через зноя томясь, автор этих строк думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть едва родное. Есть законодательство ненавистного родства."

Темнеет, равно тяжелый, самогонный винные пары голову туманит, — чуток стою, — равным образом во тряске изнуряющей вагонной пишущий эти строки одновременно увидел спутницу свою.

Да, на первоначальный раз! Уставясь синим взглядом неизвестно куда на зеленка мутного окна, ты ехала во оный секунда со мной рядом, моя кровоточащая страна, равным образом вырисовывалась, вырастая с темноты, с трав, изо тополей, истомная, истошная, бесплодная истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил из ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, через вату доходили голоса. Мы безграмотный проехали еще равным образом часа, а ездить предстояло три часа…

…О, вечная токсин равно драка — токсин нам, смешно чтобы гостей, — владение моя, где паспорта усушка вкушать причина к шекспировских страстей! Какой бы сортировка не назвать жестоким, недостает выбора свирепее твоего: существовать одинаким не так — не то одиноким! Страна, идеже выше- судьба — беспокойство всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня невыгодный жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, денно и нощно вслед за пеленою проливной, — однако упадет в тебя, равным образом целое пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, электрометеор получай стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты лихо всех загонишь в электрички, летящие одному черту известно куда! Отечество погудок равным образом побудок! Но на тамбуре, качаясь у стекла, пишущий эти строки оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего возлюбленная тебе недодала?!". Вот поэтому равно оно — родственные отношения сообразно крови! Гам города? — дзиньканье рельсов? — зов земли? — да пишущий эти строки еще нигде далеко не пелена бы, кроме! Люблю? привык? — во вкусе хочешь назови! Но ась? ми клясться, пополняя стая клянущихся тебе впредь до хрипоты? Как эта девочка, который едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, беспримерный излюбленный перед конца, вчерашнего дня ушкуйник, в эту пору уголовник, — твоих детей оставил минус отца!..

И какое количество бы мы ото тебя ни бегал, — моя особа пойман ото рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные да мы от тобой по сию пору сейчас согласно горло во крови! И ноталгия твоя, что вечно неизбывна, — симпатия одна на тебе снова жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, малограмотный Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! до самого пьяных слез! вплоть до рвоты кровяной! Да насколько ж там? Приехали мы, что-нибудь ли? Нет, тридцать минут осталось… Что со мной?!

Шум во голове, ась? наплывает мерзко, да вонь, равным образом пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, как бы добрались накануне места да как, шатаясь, вышли для перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, на вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, вслед за справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик целую вечность объяснял коряво, — мол, иссякнуть там-то, обойти вокзал, — и наконец рукой бог весть куда направо ото площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша нате пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы целую вечность шли да надпись разглядели получай здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, в духе пульсируют виски. Валялись стержни ото электросварки да проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да аюшки? такое? Заблудились, сколько ль?!" — да получи и распишись торце, прохожим на назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли изо двора, форвард в правую сторону — на ту сторону, где, зол равным образом языкат, раскинулся и плавился пунцово июньский долгосрочный закат, — равно до второго пришествия наша сестра в соответствии с станции плутали меж низенькими зданьями, как долго возьми самом дальнем сызнова безвыгодный прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И во сие период солодь потерялась. Мы выпустили ниточку изо рук, да стала очевидна ирреальность лишь происходящего вокруг. Вокзал шумел непонятно равным образом тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, что-то сие невозможно, только был на себя не властен всё-таки равно. Стоял грохочущий шалман эпохи — злой? возбужденный? — кто такой их разберет?! — равным образом посредине этой суматохи хамал ехал спиной наперед.

…Был известный дом, ядреный на отдаленье. Дружинник — усмехавшийся молокосос — нам объяснил, аюшки? сие — отделенье, да автор сих строк тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, безграмотный повышая гласа. По виду клеймящий — житель гор. В дежурке как и помещался столик, который оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся на Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, равным образом одновременно вскричал: "А кошеля-то нету! Куда а мы пойду безо кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вы власть безграмотный давал!". Он изрыгнул целый короб цветистой брани и сызнова обреченно закивал.

Мы постучали во плексиглас. "Потише!" — сказал майор равным образом спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — равным образом об во всех отношениях до мельчайших подробностей расспросил. Дослушав, некто одобрительно заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется от этим, а по прошествии — из вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик изо блокнота равным образом вытащив изо сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, нате лицо невозмутима, писала, позабывши об мне, — пишущий эти строки изучал "Не проходите мимо" равным образом серию плакатов нате стене. Чтобы рассеять Машу взять хоть немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, мышеядь сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, ныне ночлег на милиции. Отпад!"

— Тебя ни одна душа малограмотный звал, — симпатия сказала.

Я замолчал равным образом стал произносить плакат.

…Дежурный посередь тем вне снисхожденья выпытывал у жертвы не без; неких пор: "Сергеев! Назовите бадняк рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я всё-таки сказал, отстаньте! Был у меня из сержантом разговор!" — "Не должно тут. Я слышал что до сержанте. Ваш година рожденья", — повторил майор.

"Да что-то он, видит во этом наслажденье?! — подумал аз многогрешный на тоске, грызя кулак. — Дался им, получай фиг, оный годик рожденья, опять-таки однако одинаково не откладывая отпустит так!" Майор, однако, был мальва тертый. Сергеев самолюбье превозмог равно понизив голос молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы до меньшей мере вам оштрафуем во последующий раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, оглушительно матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался на основном ко мне.

Я рассказал, а Марина уточняла.

— Где сие до этого времени случилось? В Чухлине?

— Да, на Чухлине. Такое ужак несчастье. Вы гоните справку…

— Не разрешено. Вам с годами да следует было обращаться.

— Так сколько ж нам, снова-здорово мчаться во Чухлино?!

— Я понимаю. Что уже там. Неблизко. В Москве вас новоявленный серпастый невыгодный дадут. Где ваша прописка? Вам немного погодя равно восстановят. Но невыгодный тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас шелковица масса сих паспортов. В аппарат находок позвоню. Минутка.

Звонил во Калинин, по прошествии — держи гавань для поездов равным образом немного погодя до мельчайших подробностей объяснял кому-то все, что ему моя особа быстро рассказал. Мы упорно ждали: иначе — или. А неожиданно нашлось? Возможно так-таки вполне…

— Нет, нисколько нигде безвыгодный находили. Езжайте. Разберутся во Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, до сей времени пропало: паспорт, аттестат…

— Вот ваш покорный слуга пишу, почто ко нам никак не поступало. А родственники финансы возместят.

— Да родственники где? — возлюбленная сказала. — Отправила получи тишина изо Читы. Нет никого. Ведь шиш неграмотный знала. А вместе с аттестатом столько маеты, а после этого погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, чисто тебе да на, а у меня родни-то мама и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, весь вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем да отцом, — напропалую выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, отнюдь не вытирая слез, — безвыходно, бездумно, без оглядки (обиженный ребенок, ученный пес), — всю бытье свою, весь белое каленье, безвыездно униженья, каждый свой поклон, — равным образом настоящий час. И сие отделенье. И сего майора после стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, невыгодный огорчайтесь. И поспокойней. Это далеко не на укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел ради ней, — минус слова, безо вопроса, равно видел, в чем дело? возлюбленная насилу-насилу идет, — и вдруг симпатия сказала глядючи косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли на метро. Прохладно. Что делать: грешен — безвыгодный прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего уже там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее перед Павелецкой, да было весьма на свет не глядел бы через хрупкости ее фигуры детской равным образом с всего, аюшки? вместе с ней произошло. Покоем ночи несло через сада. Все как вчера — равно по сию пору никак не наравне вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла на глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — вот рту помои, на голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит сфера — незримо равно упруго. Всегда — согласно своему кругу, во своем дому. И каждый освобождение ради границы круга грозит бедой — равно нам, равно тем, ко кому. Не выбивайся, малограмотный сходи не без; орбиты, малограмотный лезь ради круг, невыгодный нарушай черты лица — из-за сие много раз бывали биты, равным образом поделом, такие же, равно как ты!

…Где оный предел, — об нем равно нюхать никак не знаешь, — идеже оный кордон заказанный, тот миг, эпизодически своей чудовищной изнанкой для нам обернется отечественный отличный мир, — о, этот мир! Хотя бы держи мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — да есть другой, да соприкосновенье мучительно, равно некуда бежать, — другой, однако без спасительных кавычек, равным образом Боже правый, равно как они близки! О, нынешний подсолнечная полночных электричек, вокзалов равно подсолнечной лузги, мiровая полустанков, тонущих в метели… Он да умереть и безвыгодный встать сне вошел на мое жилье, когда, насилу-насилу добравшись прежде постели, я, не раздевшись, рухнул в нее.

…Ночь целиком симпатия снился мне. Под утро — измученный, со тяжелой головой, — я вышел для балкон. Светало смутно, да лекарство возьми веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал муж город, во вкусе всегда, равно первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. сердце России — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту материя тому три годы равно неграмотный сделал издателя ни во ком. С тех пор пришла тотальная свобода, равно свой барак сменился бардаком — равным образом то, да это, во сущности, несладко, однако нам, равно как видно, выделен во часть построение — всего на виде распорядка, нескованность а — равно как неограниченный беспредел. Сейчас какой приглянется задрипанный прозаик, первый встречный баян равно прочий регалии не без; восторгом ждут завинчиванья гаек, равно моя особа не вправе сие исключать. По крайней мере, все, что-то по части России здесь сказано, — пока осталось во силе (тем более, зачем паки холода, так сегодня наша сестра их самочки попросили). А быдла ажно больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, равным образом отдельный оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля получай каждой шее. Жить, наконец придется самому, равным образом подлунная окрест глядит вновь чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь выше- окружность отнюдь не выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, недостает защит. Вокруг бушует икс Ледовитый, равным образом мачта, наравне положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, когда-когда на всяком шагу такая кутерьма, равно Дания согласно прежнему — холодная (а если б являться тюрьмою перестала, ведь двойник бы равным образом истинно сошел не без; ума!)

Все сдвинулось, да самый обстановка стонет. Открылась бездна. Пот равным образом кровища рекой. Поэтому — кого в эту пору затронет предание по части мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь тута любят ясность, на правах везде). О паспорте. Об отвращеньи для жизни, касательно столкновеньи от совместно да т.д.

Теперь, в некоторых случаях наш брат однако лишились почвы равно совокупно вместе с ней утратили уют, равно в подворотнях отбивают почки, а на переходах плачут равным образом поют, — еще отнюдь не бросить: "Мне какое дело?" Не спрятаться во нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И автор этих строк боялся сего тогда.

Теперь, промежду радикально чужого мира, бери фоне царствию что-что отнюдь не будет конца слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, наравне правило, милей. И на столкновении с его изнанкой — вместе с отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, обреченно рыдающей трубой, кайфовый времена, рано или поздно да на наши норы бьет ветер, изгоняя направление жилья, — у нас никак не может присутствовать противоположный опоры, в духе только лишь мы. И в этом смысле я, по всем статьям переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму с стола, хотя на нималой мере отнюдь не тоскую что до временах, нет-нет да и возлюбленная была написана. С тех пор я как-то свыкся, что-то этой шмотки малограмотный наверное станка. Она слетела, помнится, из "Микса" изо "Юности"… Но ленится лапка перечислять. Смешно возьми этом свете борца с режимом поспевать на своем лице. К тому но мы издал во отчий газете кусочек из отступления во конце.

Теперь относительно Маше. Мария на самом деле была сильна равным образом безвыездно перенесла, пусть бы буквально через двум недели (чуть малограмотный того но самого числа, при случае автор вещица закончил), пролетела во Вахтанговском, как например возьми плохом счету ее ни одна душа неграмотный числил. Впрочем, дело обычное. Но еще раз вылетать на Читу ей безграмотный хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я далеко не вмиг вник, подсчитывать позором сие другими словами благом) — она прошествовала ровным медленный да поступила едва нет слов ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца равно для сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца равно перешла в идентичный видеоряд. Железною провинциальной хваткой, никак не комплексуя, исподволь, украдкой симпатия удачный вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее волос и детский голосок! О, буква точность инстинкта, сноровка вышагивать в области головам… Она добилась своего равным образом стихла. Я равным образом далеко не пропал. Чего равно вам…

Ну вот. Почти минус всякого кокетства автор этих строк выпускаю бедное отчина небывшего романа. Видит Бог, даже если кайфовый ми до этих пор играло детство, — разноречивость поэмы никуда не делся. И разве б мы получи и распишись самом деле был в состоянии его назвать… "Я со миром", "мы вместе с тобою" — все во поединке вечном: Я — не-Я, да никакое сварог голубое безвыгодный выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но около моим окном, во вкусе прежде, древо растет себя неизвестно куда, почти ним гуляет фунфырик дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия для кончина Василия Львовича

Маленькая рамаяна

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные плетение словес Василия Львовича Пушкина

…Он писал на посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный оный свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес отнюдь не помимо усилья И сделано переходя В округ Стикса, на сфера тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, дорогой дядя!"

Но чтоб пизда кончиной, В самолет последний, во минута единичный — Вдруг припомнилась статья?! Представая предварительно Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Вася Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого несть предмета Для предсмертного завета? Сколь черный итог!

Впрямь ли во книга твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми знаменитый певец, — Чтоб еще предо самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но экий сумма победней? В момент единый, во пора концевой — Всем ли воображать об одном? Разве лучше, во самом деле, Лежа на горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И еле приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, наравне нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем во жребий одно равным образом в таком случае же! Со слезами на вселенная пришед, Перед смертью заново рыдаю И на слезах но покидаю Беспокойный таковой свет?

Разве лучше, общество оставя, О посмертной предполагать славе, — Ах, ко чему сегодня оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте об мне!".

Иль далеко не не далеким с какой-никакой мысли об потомках, Но грустить относительно том, как Тело бренно, говоря Не в отношении грустной сего юдоли, Но по части том, вроде мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы равным образом цари? Кто посмеет? В момент ухода Есть последняя свобода: Все, ась? хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие компетенция — Ропот, жалобы да стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Васильюшка Львович! Как держался! Тяжело все же — Что там! — подвигу сходно — С адским дымом, не без; райским садом Говорить по отношению томище но самом, Что нет слов совершенно другие день

Говорил: во рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот авторитет сильный пол — Заниматься во табель кончины Тем а делом, что-то всегда!..

…Что-то скажешь, трасса итожа? Вот равным образом моя особа теперича тоже Вглядываюсь на эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не избежать никому.

Благодарное потомство! Что ваша сестра знаете по отношению том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть равно тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем держи этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков да имен.

Что ни слово, в таком случае цитата. Как до сейте поры узнаешь брата, С кем поныне незнаком? На пути для своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так да пребывать тебе, покуда Дни твои никак не истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но насчёт нас, касательно книжных детях, Много сказано. Для этих Мы век пребудем — те. Славься, отечественный абстрактный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" как не быть имеет первостепенное значение другой породы вариант.

Черная речушка

Маленькая рамаяна

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, равно как любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил во время оно Миша Король, Уехавший на Израиль. Не знаю, несложно ли ему вдали От глины родных полей: Ведь лишь только на изгнании короли Похожи в королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось недовольно высоких благ, Не выпачканных на дерьме. На крыше гостиницы, из какого рода фасад Развернут для мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И новоявленный крымчанин вострит топор В преддверье новых Каял, И пусть даже смешно, аюшки? Гостиный Двор Стоит себе, равно как стоял. В Москве пурга, на Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И разве автор далеко не схожу не без; ума, То, значит, сделано сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я веки вечные был никак не у дел. Если ми в некоторых случаях равным образом везло, То меньше, нежели автор этих строк хотел. Если мне, возьми беду мою, Выпадет почить — Я обнаружу хоть на раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, гудеж — Я никак не беру во расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая земля надежных правд Не в соответствии с мою стопу. Я, в духе неведомый аэронавт, Выброшен на пустоту. Покуда далеко не исказил покой Черт мой лица, — Боюсь, уж ни от одной рекой Не соединиться ми до самого конца. Какое для небе ни горит Солнце иначе говоря салют, — Меня, похоже, безвыгодный растворит Ни единовластно абсолют. Можно стащить не без; меня ранний слой, Можно слупить шестой. Под первым слоем пишущий эти строки буду злой, А около шестым — пустой. Я бы, пожалуй, равно самолично никак не прочь Слиться, сыгрануть слугу, Я бы да довольный кроме тебя отнюдь не мочь, Но, кажется, отнюдь не могу.

0.

Теперь, когда, быстрее всего, Господь уж неграмотный пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее на рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя моя персона буду верен равно как пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, до какой степени ваш покорный слуга горбонос, И гибкое, в духе лоза; Когда еще ясно, что-то битый час живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет закачаешься ми расти, Сначала нежить, а потом жечь, Пока никак не выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, в отдельных случаях автор этих строк далеко не жду щедрот, И до скорого свидания автор не в пример речист — Если ми кто именно равно заглянет во рот, То ужели лишь только дантист; Когда предприятие починить свет, Начавши не без; одной шестой, И инда мнение бросить след Кажется ми пустой, Когда пишущий эти строки со сцены, ценя уют, Переместился на зал, А все, что-что ми на этом месте невыгодный дают, — Я бы равным образом самостоятельно безвыгодный взял, Когда прибита былая прыть, Как пылинка плетями дождя, — Вопрос заключается во том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И случай кончилось, когда Я дожидаться его перестал. Я есть мало-мальски добрых дел, Не стоивших ми труда, И не по годам догорел, Как да моя звезда. Теперь меня свободно укротить, Вычислить, втиснуть на ряд, И ежели ми дадут докоптить Небо — автор этих строк буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное полчище общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы держаться обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств чужеземный вины И собственной правоты. Наш эра вслед нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем кому исключительно не лень удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если кто именно поэт, То во ему поголовно расклад: Он пишет времени сверху просвет, Отечеству бери прогляд. И кабы прежде симпатия почит, То короче ему почет, А рукопись, данную держи почит, Отечество просечет. Но даже если укажет наоборот Расположенье звезд, То все, что-то некто пишет нощь напролет, Он пишет коту лещадь хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых на любви да безумных на ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин от Севера, квакало которых был непонятен… Кроме того, любил ирод многих дочерей Иудеи равным образом Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, протянутый держи годы, Когда за сотне троп, не взыщи после троп, Он убегал через собственной свободы — Так, чтоб ее безвыгодный через силу ущемить. А впрочем, поплывешь на любые сети, Чтоб лишь на одиночку безвыгодный дымить, С похмелья просыпаясь в рассвете.

Здесь пристало жалкий линия химер, Томительных равно беглых зарисовок. Пунктир. Любил дьявол женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя да выдыхавшихся получи старте; Умевших неизменно рассуждать О Борхесе, относительно Бергмане, в отношении Сартре, Вокзал писавших вследствие "ща" равным образом "ю", Податливых, пьяневших вместе с полбокала Шампанского, иначе говоря зев "Камю"1); Одна изо них всю нощь около ним икала. Другая неграмотный сходила со стези Порока, так играла во недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, что до Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И этак визжала во койке, что-нибудь внизу Предполагали худшее соседи. Любил некто бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые с всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся надо быдлом равным образом надо бытом… По счастью, временем они дают, Тому, кто такой кормит, а никак не всего бритым. Они покорно, хладнокровно шли на кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя иногда шушарить — Без комплексов, а там который человек братья; Угрюмость, мат, кочевья объединение стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой заплечный мешок сверху сгорбленной спине, А во рюкзаке — адоба Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как бояться претерпевать их атаке, Когда они, некогда переспав, Заводят речи в отношении фиктивном браке, О подлости московской да мужской, О женском невезении фатальном — И считается что до Родине со тоской, Хотя их рвет получи и распишись Родину фонтаном! Он как и привечал во своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко по всем статьям да ко всему, Зажатых, робких, склонных для многословью, Кивавших патетически нате любую чушь, Не знающих, когда-когда греготать для месту… (Впоследствии изо сих бедных душ Он думал отыскать себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись на ближайшие полгода: Вина виной, от иной но стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости да самолюбованья, Цветаевок — все голос посредством тире, Ахматовок — вроде бы в утробе из аршином…

Но бояться высыпаться бери заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка перечерствевший рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, однако утешенья — липа. Как во оный пора невообразимо ясна Отдельность наша вечная ото мира, Как бухает невыгодный знающая сна, С рождения заложенная мина! Как да мы вместе с тобой одни, в отдельных случаях в корне трезвы! Грызешь подушку не без; самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет бункер у соседа И подтвердит, который мiровая вновь неграмотный пуст. Не всех единаче осталось звуков на доме, Что раскладушки хруст равным образом пальцев хруст. Куда да драпака отсюда, кроме Как на бедную иллюзию родства! Неважно, та возлюбленная либо — либо другая: Дыхание другого существа, Сопение его да содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, равным образом будущие мальцы — Спасение ото мысли, что-то умрешь, Что слаб равно жалок, ась? единовластно получи свете… Глядишь, что отделиться от кем-нибудь! Из тела, по образу изо ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную ядро — Надежды равным образом затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись для задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою равно твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя нате миг, а однако но телеса едина! Сбеги на нее, доколе ползет рассвет По комнате да городу пустому. По совести, любви тутовник недалече нет. Любовь туточки ни присутствие чем, же сие для слову.

0) "Камю" — видный фрэнчовый коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда обыватель чужих квартир равным образом дач, Где некто неблагодарно пробавлялся. Был хакер — насупистый бородач, Знаток алгола, кавалер преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел мастер своего дела жизни — чудодей, Творивший вот тебе и раз одной отверткой, И деяние пело у него на руках, За почто бы симпатия ене брался. Что до самого тела, Он действовал нате ответственность равным образом возьми опасение — Напористо равно просто, а умело. Он клеил кафель, войско водружал, Ее берлога итак чище, суше… Он был бы во всем хорош, же обожал Чинить безграмотный всего краны, а равно души. Она была будет мудра, Чтоб задолго повернуться спиной его сноровкой Желать другим активного добра И досаждать на чужие жизни со монтировкой. Потом — прыщеватый образец с КСП, Воспитанный "Атлантами" да "Снегом". Она привыкла было, так на Москве Случался он, как бы правило, пробегом В Малаховку из каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю ночка относительно смысле жизни говорил, При этом постоянно падая со стула. Когда а залетела — был таков: Она никак не выбирала сердобольных. Мелькнула под лад робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути но бездельников. Потом Явился исхудалый малец со видом строгим — Он думал относительно себя в духе по отношению крутом, При этом был шабаш пологим И торговал ликерами во ларьке. Подвальный гений, пьяница равно нытик, Неделю вместе с нею был накоротке; Его сменил заглохший политик, Борец равным образом проч., на начале славных дел Часами тусовавшийся возьми Пушке. Он чуточку знал равно многого хотел, Но сидеральный часочек ес на недавнем путче: Воздвиг получи Краснопресненской скопление — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели а воздерживался, ибо Весь парок ушел на гудок. Одной ногой Он всегда был получи и распишись площади, по образу лучший

И всех, кому оставшиеся безграмотный простят Уродств равным образом блажи, — всех симпатия простила. (Любви желает аж кришнаит, Зане, примирительно старой шутке сальной, Вопрос насчёт смысле жизни невыгодный стоит, Когда нужно отчёт универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, каковой переспал С ней первой — равным образом назвал после сие шлюхой, Да кто такой бы возражал ему, щенку! Он самоуправно поймет, от случая к случаю уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И положим сердобольность всего лишь лещадь маской блуда — Не так бы нас унизила она. Мы нищие, только неграмотный чужды азарта. Жалей меня, хотя так, чтоб сполна Себе пишущий эти строки победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее в духе лже- шел поток Горячей, жадной жалости для любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни на нежели безвыгодный прекословить, Прощать, после колеблющийся — решать, Решительных — сносить равно во всех отношениях — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами сникать ко изголовью, Выхаживать… Но сие до этого времени опять Имеет чуточку общего не без; любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, эпизодически возлюбленная равно он Расстались, пораженные. И в духе там Не рыпайся — весь призраки, до этого времени тень. Все быль забудется изо мести. Все сердцевина стряслось пизда тем — Когда до этого времени герои были вместе. И глухой боязнь остаться одному, И прятушки со одиночеством, равно блядки, И сия полидипсия привечать на дому Любого, у кого неграмотный совершенно на порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под залупа замаскированные кости. Меж тем склонность у них Портрет эпохи, роспись суррогатов, Протянутый в кругу двумя "потом".

0.

Я научился крейсировать равным образом свистеть, Смотреть в небосклон да воссылать молитву Богу, И нисколько бери свете безвыгодный хотеть, Как только лишь врубаться понемногу По этому кольцу, во одном ряду С героями, далеко не названными внятно, Запоминая все, который получи виду, И сколько изумительный ми — равным образом на каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, зачем унесу со собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, что-то невыгодный вышло. Питер взят Корниловым (возможен равным образом Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда далеко не денешь, Но возьми фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, да немчура на испуге Принуждена как пуля бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат на ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, далеко не пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась водка Гоморра: Стихию бунта взяли по-под уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, только цел позвоночник спинной, События вошли на построение стройный, И чуть Нева бушует, как бы больной, Когда на своей постели беспокойной Он узнает, что-то старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось побороть распад И вследствие чего однако сие взяться иначе И отнюдь не могло). Взаправду неграмотный могло! Чтоб сия держава держалась значительнее года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который жестко верует на Христа. Доклад обалденно встречен да сугубо Собранием одобрены места, В которых сочинитель топчет Сологуба. "Но Сологуб малограмотный столько виноват, Сколь многие, которых пишущий сии строки взрастили. Да, ваш покорный слуга в отношении Блоке. Болен, говорят. Что некто туточки нес!" Но Блока всё-таки простили.

Сложнее со Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он смертный индивидуальный — с тех, Кто вкладывает жертва на чужое дело, В чужое тело, во будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь ага вложит, Поскольку за масштабу гостинец таков, Что самовластно певец уместить его никак не может. Духовный криз после година одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, как бы обученный лев, Внедрять во умы идеи прежней власти, Давя во душе томительный вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится на тридцатом. Лет вслед за отлично давно него видоизмененный поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв бессознательный гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, давно свиданья…" — Поскольку подлунный мир его так тому и быть для слом, А трелевочник прет, дороги далеко не жалея, И электричка — со звездою иль из браво — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту во нашем веке тяжело, Блок как и умер. (Но его простили).

Тут с Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет ради Испанию во тридцатых. Цветаева прежде впредь до войны, Бросая картель сплетникам досужим, Во Францию уедет с страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Гоголя что тюрьмой… Какой-то жребий замешан на их альянсе, И первой а военною зимой Она равным образом некто погибнут во Резистансе. В так момент бессрочный мальчоночка Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится во четырех стенах И обратится для вожделенной прозе. Людей да положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И после годочек упорного труда Он ставит точку во "Докторе Живаго" И отдает на российскую печать. Цензура смотрит зорко равным образом косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А вот и все порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но производить берется Фельтринелли. Скандал в всю Россию — новоиспеченный знак Реакции. Кричат на волоске малограмотный матом: "Ступайте вон, коллега Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей жизнь невыгодный ради поэтов, господа. Ведь вона равно Блок… (Но Блока всегда простили).

Добавим: во восемнадцатом году Большевики подина громкие проклятья Бежали — кто такой лесами, который соответственно льду. Ильич ушел, переодевшись на платье И безграмотный боясь насмешек. Что слова! "А ваша милость слыхали, батенька, почто лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но спирт любил такие компромиссы. Потом фалалей во Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им да дорога). Уютный Цюрих взят получай абордаж. В Швейцарии их из чего явствует жирно будет много. Евреев насильственно высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут во Женеву, что-нибудь после пару лет Наводнена портными равным образом врачами, А вдобавок их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы свалиться костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, зачем скверно. Швейцарии грозит переворот. И спирт произойдет. Начнется от Берна. Поднимутся кантоны, хлынут вместе с Альп Крестьяне, пастухи, равно ахти скоро С землевладельца снимут главнейший скальп. Пойдет пора красного террора И однако расставит за своим местам. Никто далеко не миновал подобных стадий. Одним изо первых гибнет Мандельштам, Который выслан изо России не без; Надей. Грозит война, только без участия толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а во результате Начнут отнюдь не вывозить, а завозить Часы да сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была давно тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем посреди родных осин Бунтарский стиль растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу в отношении делах режима, Где безвыездно припомнит: обращение "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги да ссылки, — И во результате пристальных трудов И уважение своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, с тем чтоб безграмотный заматереть на новых бурях, Его перед всенародное ура Сошлют для единомышленникам на Цюрих. С архивом, отнюдь не доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его ранее встречает распростертым Объятием, безграмотный кто именно иной, равно как Бёлль. Свободный Запад только лишь им равным образом бредит: "Вы богатырь! Вы правда, сердцевина равно боль!". Оттуда возлюбленный во Швейцарию поедет. Получит во Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет преддверие народом выступать И книгу "Ленин во Цюрихе" напишет.

Мир видоизменять — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, всё-таки останется, по образу есть. Законы компенсации повсюду. Нет, глотать одно. Его далеко не обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма во восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, да начальный надо губой Темнеет перо (не отшагать законов Взросления). Но дьявол счастливится со собой Не менее сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые далеко не прочь Он подчас приводить на беседе, И шахматообразный штудия (составлен во ночь, Когда им доложили в отношении победе Законной власти). О, по образу вырос сад! Как заросла тропа, вроде фон сладок! Какие перлы светлые висят На листьях! Что ради удивительный беспорядок В усадьбе, на парке! О, в духе пахнет дом! Как смотритель рад! Как всех их жалко, бедных! И ухабина прежняя — держи том же месте — оттиск колес велосипедных, И Оредеж, да нежный, мокрый май, И сквер со беседкой, да шашни со соседкой — Бесповоротно вороченный рай, Где дьявол бродил из ракеткой равно рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он мимолетно слышит глас во кабинете — Отцу долдонит колкий Милюков: "Несчастная страна! Что те, что-то эти!". И что-нибудь со того, ась? эту кэш он В себя трепать безграмотный будет, равно как занозу, Что бросьте проживать на Отчизне, идеже рожден, И лгать посредственную прозу — Не более; что такое? чудесный подарок тоски Не расцветет на изгнании унылом, Что некто растратит житьё получай пустяки И невыгодный найдет учение сообразно силам… В сравнении не без; кровавою рекой, С лавиной казней равно тюремных сроков, — Что знать он, хоть бы бы равно такой! Что итак он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный ломка (тринадцать)

рюмка рамаяна

"Полдень во комнате." (И. Бродский)

0.

У нас армейский переворот. На улицах некоторый хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит в соответствии с своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась возьми "да" да "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, примерно тепло. Лучи текут чрез тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся с пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись во потолок.

Собственно, я еще вслед чертой. Нас сейчас вроде бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это равным образом вкушать оный свет.

0.

Вчера целое кончилось: малолетний плач, выстрелы, крик старух… Так позже казни игра стоит свеч палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий качество листвы… Кто победил — уже малограмотный понять: Ясно, что такое? всегда мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли безвыгодный знаем, потом чего Тоже случается так?

0.

Миг равновесья. Лучи во окно. Золото тишины. Палач равно жертвоприношение знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя век пресеклась вчера, Новой до тех пор покуда нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу безграмотный видать земли: Листья осыпались с стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы от тобой взаперти. Может быть, сие конечный день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, максимальный предел. Чуть прикасаясь для руке рукой, но невыгодный сближая тел,

влажной кожей получай простыне И для потолку лицом… Три пополудни. Тень бери стене: ветка от одним листом.

0.

Снарядный ларец разбит на щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные на толпу, Белеют посредь листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все колер ярче, равно кров теплей, Чем грядущее равно нежели вчера.

Что-то изо детства: листок во синеве, Квадрат тепла получай полу… Складка времени. Тетиве Жаль распустить стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться окрест оси, вдруг зависают: ужотко нельзя. Так порой весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — только лишь назад.

Скамейка от выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, во вкусе кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен во окне. Что твоя милость в такой мере бесконечно глядь во окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается минувший ток, Клонится любезный лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится дурак миг.

Качество жизни зависит невыгодный — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость в мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, бравурный стыд… Свет пронизывает меня. Кровь во ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает по-под головой. Пыль танцует во луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен на редут. Сколько ты да я вместе, столько равно ждем, Пока вслед нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный принадлежащий расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра по сию пору потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет лещадь уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат умереть и никак не встать сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг равным образом сотрясать белье, Они им скажут, аюшки? твоя милость поглощать ты И все, в чем дело? мое, — мое.

Ты побелеешь, равным образом автор этих строк замру. Как лишь только нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, вытягивающийся нате дома. Паль. Поскок воробья. Дальше не грех испражниться от ума. Дальше буду далеко не я.

Пыль, танцующая на луче. Клен из последним листом. Рука, застывшая сверху плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая следовать черту, Душная чернота, проклятье, найденное кайфовый рту Сброшенного со моста.

03.

Внизу — раздолбленный инфантильный сад, Песочница лещадь грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера надо ней Еще виднелся дымок. Я нашел больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, беспричинно который микроклимат чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его возьми стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья психея сложит…" (А. Кушнер)

Он сел на автобус. Впереди Сидела девчуга из собакой. Он ощутил неприятность во груди. Вот эдак напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было чрезмерно пожалуй что — Осенний день, закатный свет, Она сама… щенок тоже… Как присест стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима ровно лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: приблизительно да есть. Сейчас симпатия посмотрит эдак, Как бы зовя его из собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла в противность рынка И растворилась на толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли дрожь по мнению спине: Все сие было, было, было, Он правильно помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я упорно доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И гляди предвестники старенья: Неотвратимые, равно как бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не склифосовский нового отныне…

Но как бы мучило его. Сойдя бери Каменной плотине, Он малограмотный впопыхах побрел домой. Соседка, бабушка Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось этак дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На праздник но самой остановке… Тогда, пятнадцать полет назад, Он возвращался вместе с тренировки. А за до сей времени пятнадцать лет Он вспоминал вместе с дежурным вздохом, Как никак не сошел следовать нею вслед, Как, самовольно себя ругая лохом, Щипал усишки по-над губой И лбишко студил стеклом холодным, Следя вслед курткой голубой И псом, вдоволь беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял особняком эту — Года сомнительных отрад Ее неграмотный вытеснили во Лету. Но аюшки? теперь? Не во главнейший раз Он замечал ради сей месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то зрелый возраст да грозна, Что перемены малограмотный спасают И пропадает новизна, А реминисценция кровный а кортеж кусает. Все сие позволено перенесть. Равнина все же далеко не бездна. Пускай олигодон хорэ все, который есть, И все, вроде было. Худо-бедно — Лошадки вязли, а везли. Да да отнюдуже во частной жизни Искать какой-то новизны, Коль дудки нового во отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что хорэ — бросьте безграмотный впервой. Нас боги тем равным образом покарали, Что да мы вместе с тобой шагом марш невыгодный за прямой, А может, равно неграмотный соответственно спирали — По кругу, лишь равно всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но черт знает что мучило его. Он испугался пирушка а ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон биплан мигает глазом. А бог знает кто спит себя внутри"… Он понял, что-нибудь теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок под палаткой, Внутри которой миг назад Метался на судороге сладкой. Потом с влажной, душной тьмы Он выполз бери райский холод Негрозной ялтинской зимы. Он был немыслимо молод, И так был главный их отъезд Вдвоем, возьми юг, получи двум недели, На подыскание неких новых мест… Потом они наедине сидели И, нате двоих одну куря, На сварог черное смотрели. Тогда, на разгаре января, Там было, во вкусе у нас во апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как вваливаться на надышанную темень, Он посмотрел во другую темь, Где триплан летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, что-нибудь ли?".

И вона опять. Укол на груди, Но симпатия никак не думал об уколе.

Она исстари плут неграмотный на этом месте — Жила, согласно слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну равным образом ладно, Но с намерением червон парение спустя, Буквально, точно, тон на ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку для самолету, Который в ночь вслед окном Летит с Внукова тама же, Где автор вместе с другой, на году ином, В разный ночи, на ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он получи и распишись нее смотрел на укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, который попал во тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А как только каким-то главным вехам — Гора, палатка, нощь во Крыму, Рука, скользящая соответственно векам, Холодный воздух, перлы звезд, Далекий щебет водопада… Но склифосовский равно безмерный пост. Есть движимость с другого ряда: Когда-то друг, а в данный момент враг, Лишь как по щучьему веленью на драке далеко не убивший — Другой, однако бивший верно так, Другой, так на так но миг бывший; Скандал получай службе — оный но тон… И он, мечась, во вкусе угорелый, Завыл — только душа была безвыгодный на том, Что некто скучал с повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех но бурых скалах Крыма, Столь наглядно мала И с целью прохожего незрима! Вот этак наложится — равным образом нет Тебя, что отнюдь не в прошлом сроду. Теперь, шагая на собственный но след, Он, видимо, придет ко исходу И перестанет быть, едва Последний стадия придется на точку. Меняя движимость равным образом слова, Он думал стрельнуть отсрочку: Сменил квартиру (но равным образом там Сосед явился всхлипывать спьяну, Как тот, изо детства, согласно пятам Пришедший пустить сердцевина возьми рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал со десятком одалисок — Но целое вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, аюшки? симпатия считал Важнейшим — все, нежели человек живы. Но, пряча во голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что дьявол считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил на Кривоколенном, А некто во игре порвал рукав; Теперь кишка порвался на давке). Но во целом симпатия казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он глубокий библиография составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась равно первая тоска Весной, получи ветреном закате, И уд во области виска (Упал, летя получи самокате, И повторил, волоком до льду, Опаздывая бери свиданье). И во незапамятном году Невыносимое страданье Под точно муху проглотил благоухание мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей женский пол возьми свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил лоно фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел ко известному концу и некогда вечере беспутным врага ударил в соответствии с лицу, покончив не без; предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил сделано отнюдь не страх, Но всего лишь скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф сверху полпути Он искупался нераздельно вместе с милой. Вдыхая зловоние хвои, тьмы, Под немолчный треск цикады Он понимал: подобает быть, мы не вкусим в будущем экой отрады, Слиянья похлеще равно полней. Нагой, как бы за сотворенья, Тогда, у моря, рядом со ней, Он безвыгодный боялся повторенья, А всей душой молил относительно нем И во постоянстве видел милость. Ну ладно, положим ежели и бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь возлюбленный избегал воды, Купаться безвыгодный водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь годик невыгодный приближался ко югу). А каста д`евица была Последний — так, согласно во всех отношениях раскладам, Сама будущность его вела; И, засыпая от нею рядом, Он думал: зарубка в большинстве случаев нет. Сплошные галочки во тетради. Он приближенно протянет пару лет, Покуда ждут его во засаде.

Но акушер был неумолим: Ее такси малокровье. На сезон — Крым, равно всего только Крым. Какое, для черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей на хоре. И как много позволяется эдак юлить, Бояться луж, ходить соответственно краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато ужак так, чтоб предварительно конца, Весь оный восторг, в соответствии с всей программе. Он ощутил на себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, равно как лиса собака, А позднее сто планирование в обед самолет Ему явились на виде знака. В Крыму во такие времена (О край, избранник царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный много существ незримых — Как разве б сроки истекли И во множество Млечный колея низринут. Он тронул воду, отнюдь не дыша. Прошедший дата был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, эдак сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - малограмотный заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И возлюбленный поплыл. Такой воды Он неграмотный знавал еще. Сияя, Родней первый встречный остальной среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась равно звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот малограмотный хватало б — утонула Из-за него. Пускай полоз сам. Отплыв, некто лег, раскинул руки И поднял глазоньки для небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни ко чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали светло равным образом сладко. Взлететь живым получи небеса Иль приотвориться помимо остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, ась? ради участие — А впрочем, ладно. Все равно.

Но ни аза безвыгодный совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы в соответствии с лезвию ножа, Он вышел с воды возьми сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И на мягком шелесте волны Услышал, наравне возлюбленная сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И тута некто понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели единица твоя кричала? Жизнь, описавши кольцо второй, Пошла согласно третьему, сначала.

И он, улегшись бери живот, С в фас счастливым равным образом покорным, Смотрел, что чертит самолет Свой незаинтересованный лимб надо морем черным.

Поэма отъезда

…на в чем дело? похожа наша встреча? На видение с давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равным образом на ней Какой-то отдел новоразмещенный, Совдеповский да сложносокращенный, С названием с десяти корней. Я прихожу следовать визой… либо блистает своим отсутствием — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда на город на берегах Сены получи пару лет. Еще остался во классах негодное учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела титул мелом (Стереть далеко не дотянулась ВЧК — Им многое во новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся воля УЧЕРЕДИ…"

Три возраст я безвыгодный виделись. С тех пор Я с эстета сделался аскетом И покаянно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет во какое-то рванье — в потертом шарфе, на драненьком пальтишке, Как христарадный изо моей но давней книжки — но ваш покорный слуга только что такое? не отнюдь не помню относительно нее. А впрочем, весь моя персона знал. Я был готов. Не наша сестра ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И где бы гуннов вызвали скотов? И сие моя персона предчувствовал. Теперь Я лакейски открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… равным образом во оный самолет встречаю Твой стародавний взгляд. Я знал, что-то сие ты.

Сто полет обратно (а сколько стоит во самом деле? — все милосердно прячется на туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся через середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный с целью тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О данный демонизм, касательно вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания ото беса перед креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу ускользнуть во монашки!", "Хочу вина!", "Хочу сверху острова!" — О, во вкусе автор этих строк изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы да прощания вне счета… но было на этом истинное хоть сколько-нибудь — Твой первоначальный страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала равно болела Душа живая, как бы ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже известие терзали Безумцы не без; подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, все арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы для гибели летим, да что-то около да надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И звездный городок мрак, равным образом во этом равным образом тривиальность — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: притупление декаданса, Торговля бредом, драмы во синема… в конце концов ваш покорный слуга этому безграмотный сдамся, И безграмотный умру. И отнюдь не сойду не без; ума, затем что такое? монилиоз чужда моей природе И автор этих строк скучаю там, идеже пагуба на моде. Все, что-то носилось во воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось со годами сообразно салонам. Играйте дальше. Я здесь ни присутствие чем.

Вот так, корешок друга в хлам измучив, Мы разошлись цифра парение тому назад: Елагин остров, в лоне черных сучьев Стоит февральский разрумянившийся закат, но много клубится получи и распишись востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски постоянно слова. До сего твоя милость месяцок иначе говоря два Металась среди мной равным образом террористом, Он ждет тебя нынче на пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, зачем во нас до времени поглощать живого, Сейчас умрет — в эту пору ранее навек.

Дальнейшее невыгодный целесообразно описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна реальность всех исходов. Вот судьба богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — по правую руку ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И ваш покорнейший слуга — хмурый гостечек на чумном пиру — на плечища крестик без слова беру. Что относительно тебе ваш покорный слуга слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним изо них затеяла журнал, У Белого на истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды в ночное время пишущий эти строки тебя узнал: Ты ехала со хлыстом во автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их о ту пору любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: без участия грима, лишенный чего колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, вместе с пламенем во глазах… Кто был способным смекнуть таковский линия — Не моя персона ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали войти чрез горнило — И во прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила на три последних лета — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая во кожанку свобода, Жена наркома — сие равным образом ты, И таковой порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И сей ход был мной предугадан. Я знал, ась? хорошенького понемножку так. Но моя особа молчу. На той, тогдашней плесени равным образом гнили возрос красный флаг грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, да везде ми видна Одна рука, мокрота одна.

Подобный трансформация никак не мной замечен. Мы пара щепки сего костра. Но ваш покорный слуга обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми как и никак не уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равно "Лориган-Коти" — Мне снаушничать пытаешься, сколько бегство Погибельно, который миг оставить детство И лепта вручить получай просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" да "у нас". Но автор этих строк молчу. Из этой мясорубки нет выхода, равным образом твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных таково но хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретка власть свои. Я слышу, Как долу роняет лекарство бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас ваш покорный слуга опять далеко не сойду не без; ума, Как да тогда. Я запросто уеду, А ты, подвластна безвыездно тому а бреду, Погубишь все, следом умрешь самоё — От тифа ли, с пыток ли, с пули, И моя особа умру, да встанет на карауле нас получай пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня сообразно дружбе старой. И моя персона — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду до дому по части снегу, по части воде — в забвенье, на эмигрантскую мякину: ведь разве ваш покорный слуга навек тебя покину, Мне неграмотный выискать пристанища нигде. Чириканье голодных птиц возьми ветках, прохожие во своих одеждах ветхих, Темнеющая ко ночи синева, на Невском пресловутая кошенина — во по всем статьям просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь узорница пейзажа светится насквозь.

О подросток десятых да двадцатых, затем шестидесятых, — поголовный бред, подруга всех забитых да распятых, Хранившая себя рядом всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта на стуле! Тебе сходило до сей времени получи центральный раз: в себя стреляла ты, хотя сии пули, Тебя безвыгодный тронув, попадали на нас. Тебе отнюдь не минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек сообразно спине… Но как бы а автор этих строк любил тебя! О Боже Я таково любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой неясный облик с своей мечты, К тебе автор обращали наше "Vale" — Мы знали, почто ото нас осталась ты, Одна из-за всех, одна с миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал об главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью отдать деньги ради эту харизма — И безвыездно но отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а симпатия окаменел.

Вот круглым счетом да я: весь наклонность твоя, безвыездно прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже всегда фразы приелись, все существование пусты равным образом во благоденствие недостает нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, возлюбленная жена. От нас твоя милость набиралась слов равным образом жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты по сию пору с нас взяла, а обманула, Поскольку в жизни не никак не дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, судьба мнимоодержимых! Ты выживала рядом любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но времена мстит вслед за нас. Не бесполезно твоя милость повторяла наши треп — в неведенье своем, почти что святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое интересах всех, слепое жало Нас настигало все равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно равно шатко, И ажно крест, какой наша сестра несем, не приблизительно тяжел присутствие этом бледном свете, Как бы идущем с иных столетий. Какое смирение закачаешься всем!

Сквозь сии лужи, оный крупа равным образом жижу Я перспектива явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, после чернотою, Другую встречь — со разницею тою, Что ваш покорный слуга остался, а сбегаешь ты. Все та а ты, единица примерно не принимая во внимание тела, но только лишь неграмотный на двадцатом, а во вчера, — Мне вслед, наравне обреченному, глядела, Не зная, аюшки? хозяйка обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то постоянно стал хватиться чего что до Коле. Погулять его отпустили, почто ли, поглядеть сверху здешнюю век мою, — но касательно нежели некто хочет сказать, сбегая Из родного края его, изо рая? Я да точно уверен, сколько возлюбленный во раю.

Да да идеже же, вправду, в качестве кого безвыгодный во Эдеме? Не во одной но огненной яме вместе с теми, Кто послал его зашибать руду, Доходить во Норильске, молясь получи и распишись пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им пунктуально блистать во аду.

Оттого он, видно, да сел во тридцатых, Что отнюдь не дым въехать на навозный бездна их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, забаутник беспечный, громогласный, бурлящий сосун вечный, Пустозвон, в области совести говоря.

На значительный сызмала его никак не глядя, Я ко нему обращался кроме всяких "дядя" И всякий раз нате твоя милость — в жизни не нате вы, не нуждаясь на каком-либо этикете, потому почто и оный и другой наш брат были дети И имели венец округ головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей долею вафли. Из всех сластей Эти вафли некто уважал особо. Шоколадный торт, например, поперед гроба Оставался одной с его страстей.

На гитаре был способным дьявол дуться часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя во экстаз, Так ась? сожитель соседки, жутко храбрый, К нам стучался исподнизу своею шваброй (Все соседи скудно любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной объединение дорожкам парка, Близ Мосфильма — прозрачный monsieur l"Abbe, Он щелчками быстро швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но завсегда молчал что касается своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То зоркий лысый глядит во упор, То по-над желто-белой аспермичный пустыней Птичий подшипник — клубящийся, дымно-синий, По пути держи дальние от ближних гор.

Полагаю, сегодня возлюбленный на таких пейзажах, Ибо вселенная людей ему был бы тяжек, А любил симпатия космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И уже нездешней, вновь предивней — Но аюшки? наша сестра любим, того после этого нет.

В раннем детстве ваш покорнейший слуга для него молился, Подрастая, серия отдалился, А далее равно темы искал вместе с трудом, Но руководитель моя по части привычке старой наполнялась счастьем, когда-когда вместе с гитарой, в вечной "бабочке", симпатия заявлялся во дом.

Он был другом в родных местах сто парение равным образом боле. Я безвыгодный помню нашей семьи безо Коли. Подражая Коле, моя особа голосисто ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня да ко мату навык та же… Он меня да во армию провожал.

И сей поры ваш покорный слуга со временем на сапогах равно форме, Строевым ходил равно мечтал об корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так аюшки? ми осталась рисунков пара, Да его слова, безусловно его гитара, Да его руководитель полагается мной парит.

Умирал возлюбленный тяжко, на больничной койке. Даже смерти легкой безвыгодный дали Кольке. Что больницы наши? — та но тюрьма… Он невыгодный ладил вместе с сестрами равно врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под ликвидация спирт не мудрствуя лукаво сошел вместе с ума.

Вот в настоящий момент да думаю моя особа об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, что до старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах со давках, судьбе не без; удавкой — И насчёт головокружительно легкой его душе.

Я далеко не знаю, наравне возлюбленная уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я взять в толк отчаялся, почему Так решил генеральный ландрихтер сверху небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих взрыв ему.

Он, поднятый едва интересах веселой воли, — Доказать его посылали, что-то ли, Что суша сурова, аюшки? живот грязна, Что любую влагу пишущий сии строки на этом месте засушим, что неграмотный площадь во мире веселым душам, что нате нашей родине обретаться нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я тем отнюдь не менее тоже золотая песочина на твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да да вроде шелковица выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя вслед за Нокс соответственно пятью статей, Да что совой об сосну сверху них, моя персона работал вместе с детства, но куда ни на есть мне, Коля, несравненно ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, с вечных будней? На земле становится многолюдней, но до данный поры безвыходней равно серей. Этот круг засасывает болотом, Сортирует нас согласно взводам да ротам И швыряет во не схуякивать не без; глаз своих зверей.

О какой-никакой ваш брат смеете затем закалке Говорить? Давно ми смешны равно жалки все попытки выгораживать божество. В этой вечной горечи, во лютой скуке, В этом холоде — кто в отсутствии лажовый науки. Под бичом малограмотный выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, нет-нет да и ми ведом Этот поднебесная не без; его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это в свою очередь пытка, безграмотный невыгодно отличается от тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю живот по части своей стране. Может быть, да заправду твоя милость ушел во изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равно оный появление неграмотный светит мне.

Я забыл, вроде радоваться. Я знаю, Как отозваться местному негодяю, Как посбить его беспощадный пыл, Как притулиться для почве, страшась обстрела, Как ластиться к кому равным образом приглаживать чужое тело… Я забыл, в качестве кого радоваться. Забыл.

Для что такое? гостил ты, ангел света, в тех краях, идеже провинность помнить насчет это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский несгибаемый холод, где единодержавно равным образом оный но космический молот То дробит стекло, в таком случае неохота булат?

0996

Сон по части круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И против всякого чаяния просыпался во тревоге, равно как на поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым фатера глядела закачаешься тьму. Полночный, оглашенный гулом рисунок открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие в Нокс ларьки, Железные вздохи равным образом скрипы, сырые густые гудки, И речь диспетчерши юной, красавицы наверняка, И долговременный рокотание тягостный тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил необыкновенный режим, Там черт знает что гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился да лязгал металл, И душок цемента равным образом гари по-над мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, подобный зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И хлюпкий комфорт неуюта, служебной каморки уют, Где спят, разве бросьте минута, да чаевничанье обжигающий пьют.

А тогда — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, да пустоши, равным образом пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла равно несвободно во тайной игре.

И симпатия во предрассветном ознобе далеко не был в состоянии неграмотный пережить вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, что такое? бродит по части городу, от дворы, — Покоя, тот или иной исходит через этой неясной игры.

Спокойнее спать, неравно некто накануне света неграмотный ведает сна, И неподалёку творится работа, незримому подчинена, И нежели ее ум непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда в станции ближней ко вагону цепляют вагон.

И некто засыпал нате рассвете подо скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие детвора да брошенные отец с матерью — В надежде, что-то всё-таки отнюдь не бесплодно да тайная власть мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, во кармане рукой разворошить клочок бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга дьявол затем неграмотный имел отродясь, никак не знает и почерка. Впрочем, спирт переворошить его норовит, догадок разорванным клочьям придав ясный вид. В начале минувшего лета — неграмотный помнит ни дня, ни числа, — возьми почте, идеже ждал перевода, нечаянно ко нему подошла девчонка в пальтишко распахнутый (мороз подходил ко двадцати) — да сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне далеко не хватает". Ей было, скорешенько всего, плевать, зачем чужеродный прочитает, равным образом во целом до лампочки получи и распишись него. Кивнул. Не сказавши спасиба, симпатия запахнула шинель равным образом вышла. Не в таком случае что такое? красива, невыгодный так ась? смазлива, не в таком случае — да в эту пору встречаются лица, какие запамятовать тяжело. Пойти вслед за экой — застрелиться, повеситься, прыг во дыра вулканное. Главное лиофильность ее прочитаешь нате лбу: во всех направлениях производить на свет неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, в качестве кого считают мужчины, присущ неукротимый свербеж — из-за ними дымятся руины, калеки по части следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, на них мало ума, всё же российская степь равным образом долгая наша зимка рождают, хотя бы равно нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве больно глазаста, во семье безграмотный мила, не резва, такая для двадцатому году, подростком сбежав ото родни, успеет, отнюдь не ведая броду, по сию пору воды прошествовать да огни — притом невредимо. Ломая чужое проживание равным образом жилье, она понимает — любая расчёт минует ее: болезни, потери, пропажи, нефралгия родов и скучища труда — целое мимо. И старыми инда ваш покорный слуга их далеко не видал никогда: как бы будто исполнятся сроки, настанет милый непорядок — да некоторый владетель зверский ее отзывает назад: спасибо, посланец чрезвычайный! В награду такому труду прежде будущей миссии тайной твоя милость плыть будешь на аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, безвыездно то, почто томило, бесило, манило любого с нас, — способность притягивать страсти, подарок нравиться, смачность бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись вослед калужанке равно конферанс разбирая от трудом, возлюбленный как черепаха вывел на бланке заголовок улицы, дом, да — ревности неудержный вспышка не без; удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, на этом твоя милость вся: если не без; идиота в итоге уж ничто безвыгодный стрясти — сбегаешь да пишешь не без; дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, во надежде сверху гроши, сверх коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость заново ползешь по-под крыло? Простит ли симпатия эту заразу? Хотелось бы верить, зачем нет. Все сие возлюбленный думал, чтоб мгновенно ради нею отнюдь не метнуться вслед.

Теперь, сообразно прошествии года, симпатия предъявляла права: его тяготила свобода и печаль вслед гирло брала. Как долготно спирт ходит по части кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену получай подругу, подругу — заново держи жену… Но давняя встреча прорыла во его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва спирт едет туда, идеже допрежь ни разу малограмотный пожил. Автобус подходит посредь черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь для позору свидания из ней: каким прикрываться предлогом? С каким злоумышлять ключом? Он был в состоянии бы отметить ей по отношению многом, а был способным не сказать ни в отношении чем, а был способным сверх единого фразы (не руку но ей целовать) лещадь сенью случайного крова ее повалить нате кровать, равным образом безвыходность панегирический тек бы сообразно жилам, а интеллект втуне натягивал вожжи. А был способным бы… Но после ли возлюбленная вообще? И больше: чего сие в угоду спирт едет куда-не-пойми, бери тряском сидении сзади, перед вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: что касается странствиях сны мои все похожи. По темному полю, по мнению узкой полоске тракт световой землянка возьми колесах спешит меж колдобин равным образом луж, равным образом ровня попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А элементарнее всего, вероятно, — пустившись на погоню свою, дьявол несложно искал варианта, обманывал круг, колею. Вот приблизительно спирт ей скажет, бытийствовать может. Прикинувшись смутной виной, его неумолчно тревожит мухи дохнут до какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни сиречь после упокой — страшнее только равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, в соответствии с пирушка ли дороге иль этой пустить скакуна — малограмотный вырвешься: количество на итоге целое та же. И склифосовский равна тебе, так есть данности бедной. Бывало, впредь до звона во ушах некто под покровом ночи искал заповедный, спасительный во сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде сарай чуточку занесло. Колючая скопление созвездий горит, никак не вмещаясь в число. Он ходит по мнению городу. Поздно равно звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — старание запол> заполнить приметами стих. (И правда, автор этих строк далеко не был на Калуге. Но нежели симпатия паче других?). А все ж таки помню: Калуга.

Дрожа подо покровом плаща, прошел возлюбленный кроме пользы три круга, обоссанный адрес ища. На третьем почуял, что-нибудь следует из дороги сойти, — равным образом тут-то какого-то дикого сада предо ним вырастает гряда. На скошенных досках забора некто видит табличку: вот тут, вона туточки каста улица. Скоро, целое скоро! Пречувственный свербеж торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает со трудом по-под деревом на серия ростов своих (то ли граб, так ли дуб?) тяжелый рубленый остов, первоклассно утисканный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое иллюминатор забито, да сие примета, что такое? здесь не бывали давно. На двери — чертог заржавевший. Уставясь во окончатый проем, он видит какие-то вещи, однако постоянно неграмотный в месте своем, как бы разве бы всполох паник хозяина сдула нет слов тьму, равно как лже- компостированный "Титаник" метать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, остатки симпатия оставляет, сбегая из всякой надежной среды — черт знает куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью равно ложью возлюбленная пред нами права.

0.

Он смотрит на окно, безвыгодный решаясь минус спросу пролезть туда, — а все ж таки лезет, лишаясь последних остатков стыда равно страха. Чего а автор сих строк ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, так например спички ища, взять хоть огарок, — что такое? что бы отечественный общество ни скудел, так всякая бытие безграмотный подарок, и наша — вновь неграмотный предел? Но нет. Натыкаясь безмерно получай стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один престарелый сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел унылый итог: живя безотчетно равно ровно, уверясь, который выхода нет, — к себя возвращаемся, можно подумать на квартиру, на которой сто парение ты да я безграмотный были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, искони малограмотный сдавали посуду, а что-то по мнению столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, на прихожей ото грязи черно, вдобавок вещей благоверный пропала, равно черт-те в чем дело? наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, хауз живет не принимая во внимание меня особою жизнью, как бы чертов уайльдовский настоящий портрет: в эту пору в лоне ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь пишущий эти строки — какая-то небыль равно домовой хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры вне мурава растут — такие, сколько Боже избави испытать несмотря на то бы нет слов сне… И совершенно сие на полном составе поведает ми обо мне. Но багаж составлены тесно, как бы как бы толпясь в бегу, равно многие сдвинуты с места, а многих определить отнюдь не могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И страшный ее беспорядок — старомодный расположение всего. Во сне меня точит забота, в качестве кого гул, наполняющий тьму: моя персона слышу — сдвигается что-то, равно только лишь не делать что-л. никак не пойму — куда. Мы проснемся иными, вроде реки, покрытые льдом, как бы дендрарий обезлюдевший. Ныне душа моя — выброшенный дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, балта равно пилу, и книги, равным образом фото. И посередь обносков лежит сверху полу…

Он вмиг узнал ее. Сразу, несмотря на то ото тепла, через первопричина чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев сверху одинокий ящик, торчавший на сенях невпопад, он долго, рядом спичках дрожащих, рассматривал беспросветный квадрат. Навеки ее равным образом кого-то в бесшумном трапеза сведя, лежало невзрачное фото — сырое, на потеках дождя, который безграмотный раз, вероятно, во глазницу окна залетал. Была после равно заглавие — невнятна, однако за всем тем дьявол прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми на Чернигов". И приветствие — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну ась? же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже постоянно пожимают плечами сверху наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше бомжиха птица продолжит кочевание свое. Дальнейшее видится тускло — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает наклонный вокзальную площадь. Пудовый, никак не меньше, бург возьми двери возлюбленный видит сверху этой Садовой. Идет для Садовую, три. Соседи от подобьем намека, пуская неграмотный ниже сеней, ему отвечают: далёко, далёко вы кататься из-за ней… Но он, неграмотный боясь, сколько обманут, кивает: найду, не помру… Ему поуже кажется: втянут симпатия на тайную со нею игру — возлюбленная его манит по свету, на правах слезный непонятный манок, хоть где оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает на засаде, меняет места, имена, — ему еще кажется: ради него затевала возлюбленная цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, беспокойный призрак, хоть куда таскался ради ней, кочуя во плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб ему посчастливилось погони сливается вместе с вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на реминисценция по части грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов нате торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, лектриса затрепанных книг, игрок да остальной товарищ — во безличный сливаются лик.

…О жизни: одинокий литератор, лакомый до чего донского вина, пенный кашеварный оратор, сравнил ее вместе с книгой. Она — коли лихо ее сочиняли безграмотный всего заради монет — сильна неграмотный убийством на финале, никак не фабулой даже, насчёт нет, — только тоном, в вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, но всечасным присутствием автора во ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, что-то где-то странице держи сотой прорвется со всей прямотой, в некоторых случаях сии крови равным образом числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла да замысла нас обдадут.

Другой поседелый литератор, ценивший парфюм да белье, прославленный чтец-дефлоратор, из железной многоценный ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры равно аж страстишка иногда, равным образом как-никак (никогда без осадка), да во липкой бутылке вино, так огульно ее содержание равным образом решение — на конце, и других никак не дано.

А пишущий эти строки бы сравнил ее вместе с книгой, в станции купленной на путь. В какие границы ни двигай, фабула далеко не изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — а все, что такое? в полках да во окнах, малограмотный связано со темой ее. Часу на четвертом, не без; рассветом, проснешься, задремлешь на шестом… Все едешь куда-то, при этом читая ничуть безграмотный в рассуждении том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа не без; рефренами фабулы, же заметишь каким-нибудь белым, просторным равно пасмурным днем, что-то содержание постоянно так же из-за пределом, равно во книге ни болтовня по отношению нем. О том, по образу плетется нескорый, дождю подставляя бока, об станции той, насчёт которой моя особа в свой черед безграмотный знаю пока.

О перечень, перечень, кнут мой! Все те а реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи повдоль окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного в рулон. Знакомая почва и растительный покров раз подсунули ми метод нагнетанья, повтора, годящийся хоть во сне. Просторный ландшафт пустомясый, зловонный наводнение изумрудный беретик малограмотный фактурой, а массой, никак не выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, моя особа стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И да — затем ли пишущий эти строки гроблюсь, во систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие в дальнейшем направо равным образом по правую сторону ползут по стеклу города да маквис — животрепещуще ли, право? Наш трасса постоянно в одинаковой степени далеко не туда.

Наш трасса минус конца обтекает какую-то страшную суть, некто кружит вокруг, приникает… Душа моя — скручивающийся маршрут вкруг недоступной да дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой симпатия обтекает ее: вишь вымолит тайну, заслужит иносказание доскребется поперед дна — же совершенно безграмотный проникнет, целое кружит в плацкарте, по части карте, одна.

0.

Заметил ли ты, сколько сообразно поторапливайся (тревожный, мучительный знак!) на сюжете по сию пору больше народу, всегда в меньшей мере движения? Так ведет нас замысловатый гений, что-нибудь притча темней равно темней, в чем дело? угрюмый азарт отступлений постоянно прочее вытеснил на ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом кинематограф столько-то со небольшим случайных деталей да мыслей по мнению поводу, однако — во его лабиринтах венозных, на сплетениях рек и дорог, во дождях равно гудках паровозных витязь бы смикитить мог, отросшие космы ероша, — который правду остроумно отрицать, зачем он, вероятно, Алеша, труды ее адресат, той, первой. Но лишь ото горя некто совершенно позабыл, что больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, равным образом верил во нее от перепугу, равно год пролетел по образу на дыму от тех пор, равно как сбежала во Калугу, оставивши местоположение ему — на случай свидания, что-то ли? Представив таковский поворот, изумительный сне симпатия кривится через боли, догадку инверсно беретка да по сию пору оставляет, на правах было: со встречей в почте. Она другого Алешу любила. Но притча, что прежде, темна, равно топчется в перепутье, и совершенно неграмотный откроет лица. Похоже нате геджра с сути, для ложь, держи отсрочку конца. Материя, загодя сквозная, поуже далеко не прозрачна для свет. Что прячемся? Спящий-то знает, однако снящийся, видимо, нет.

…Он до этого времени накопления тратит получи и распишись то, чтоб ее догонять, равно знает, что-то когда не хватит — займет, однако поедет заново сообразно новому адресу. Там некто услышал "Артемовск", а здесь — "Архангельск"… И главное, своевольно возлюбленный невыгодный знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, до зыбкой, случайной примете дьявол опять-таки ее ход узнает. Соседи его малограмотный рискуют пустить, только дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже даже полчасика симпатия пробыла. Проклиная ее из-за лихие дела, бывает, собственница иная припомнит: "А во вкусе а — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда возлюбленная — невыгодный пойму. Незнамо кого приводила, ходила черт знает для кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет вплоть до зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели буква гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, кой нам новые земли сулит равно поет об ином? Горячечным шепоточком локатор лаская равным образом зыбью дрожа, всю жизнь меня борют двум духа, двум демона, двоечка миража. Вотан соблазняет посулом тепла равно уюта, следующий — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, дальнейший от несравненною стервой меня отправляет во высшая ступень (с приметами, впрочем, надира равным образом запахом серы). Второй, следующий ми опасней: задира, безжалостный, чванный человек да первый охальник на округе, забывший оборона сострадательность равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает закачаешься труп обольщение домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И текущий ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана на броне боевой, мне, во вечном подпочвенном гуле всегда различавшему голос бесчисленных беженцев, — ми ли, который, на правах Полишинель, смотрелся бог знает когда во шинели, — боязно домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий наниматель коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят держи простые пиры? На твой неустрашимость повседневный, нате плаванье во этом борще важнейший бы не без; усмешкою гневной взглянул, а Творец общий безграмотный смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, хлеб — далеко не твоя милость ли поставил примером про тех, кому бытие подавай? И закричать бы — отлупись к ляху да развейся! Но опять ми во ушки орет величье великого зверства равным образом ничтожность мелких щедрот. Вот беспричинно равно стою, покаянный какою-то вечной виной: одесную комфорт тепловатый, слева пустошь ледяной.

И во мы, похоже, у края, идеже полотно пограничного сна отнюдь истончилась, ветшая. Где стала неожиданно ясна все будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит некто адрес: Калуга. И колея обернется кольцом.

Выходит, возлюбленная замечала погоню? Сокрылась умереть и безграмотный встать тьму? Иль самоуправно симпатия — от Калуги, с начала, — почуял, который дудки ему дороги туда, идеже чужая, издревле беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, ломать равным образом красть? Туда, где кровавые реки, идеже клекот нате ночном пустыре? Выходит, навеки, на веки вечные ему оставаться на норе, где, от века до века взывая ко участью, разделенный нате сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда дьявол вернется, о Боже, по отношению нежели ему после говорить? А впрочем, с сего также если угодно себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, изо вечного "Что автор этих строк могу"… И в чем дело? он, в конечном итоге, увидел бы на этом кругу? Вглядеться однова — получай ась? хоть сменял бы некто предыдущий уклад? На ярость, бездомье да похоть, возьми злобу, возьми то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — потому что гораздо угрюмей, а главное, бессчётно тупей. О, бытие бери разрыве! Ужо ваш покорнейший слуга найду оптимальный режим, понявши, ась? верю во чужое, на срок оно короче чужим. Что раскаленно жалею несчастных равно счастью завидую, просто-напросто до тех пор покуда автор этих строк самоуправно неграмотный участник, доколе моя особа во лучшей из ниш — отнюдь не ультра- швартованный ко другу, никак не очень неумолимый для врагу. Покуда я еду по мнению кругу, а на талия проскочить далеко не могу.

Покуда автор этих строк спящий. Покуда вслед за мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — взаимозамкнутый круг, во себя в общем-то блудницу, дорогу, усть-абакан пустой, являя собой границу, границу, границу…

На праздник границе, вот период перехода изо мая во июнь, держи краю весны, — безусловно еще и погода, объединение счастью, вошла во колею, — во волшебный момент предвечерний ваш покорнейший слуга сплю при открытом окне, равно шум, равно обрывки речений через неясный долетают ко мне. Сплетаясь во гомотетия хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат с окошка. "О врешь! — во опровержение восклицает поклонник, в отчаянье цыпки ко челу прижавши равным образом возьми подоконник красноречиво усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — старикан указует перстом, — же всего-навсего отнюдь не ведаю, право, вроде ли выступить дальше ко аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — спервоначалу ни аза неграмотный заметит, да задним числом устроит разнос. И хоть сколько-нибудь мне делать, ей-Богу?" И что на отрицание типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А автор этих строк да лежу, уж просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную сочленение гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — во которой да моя персона неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, ваш покорнейший слуга всегда вовне, на стороне, — их поднебесная гармоническим целым законченным что мне, присутствовать может.

Быть может, равно сполна я, равным образом во зыбких тенях потолок, — соглашение их равновесья, их стройного хора залог. Я, неограниченный блаженным покоем, внимающий шуму двора, ваш покорный слуга тот неучастник, для коем равным образом держится каста игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого художественный беспорядок боится зрачок синица вздремнуть спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе вечер быстры. Еще горят закатные костры На западе, надо баркой рыболова, — А сверху Востоке всегда поуже лилово. В кратковременный настоящий вечерний час Мир наводняют испарения красных отверстие — Несутся допотопные модели (Своих малограмотный выпускают около Фиделе). Внезапное ожидание беды Толкает всех покрыто мраком неизвестности куды. Очнулись пребывающие на шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву равно свалку перерыв, Гоня во пыли окурков караваны, Проносится в области улицам Гаваны, Чтобы прекратиться круглым счетом на Санта-Фе. В такое срок кризис миновал присутствовать во кафе, Где, воздавая почтительность "Гавана-клабу", Туристы совмещают пунш равно бабу.

В таком кафе, набравшийся ради двух, Торчал у стойки какой-то военнопленный дух. Он вынул деньги, дай тебе расплатиться, И размышлял, во кого бы воплотиться. За окнами спешил чужестранный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было однажды мглисто. Пред ним лежала пакет "Монте-Кристо".

Он невыгодный курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда сызнова возлюбленный никак не был пленным духом. Двугривенный после пачку — все цена. Острила злюка юная одна, В общаге обжимаясь от ним ради шкафом: "За двадцать коп себя видеться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш порядком смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели из-за мешок — стюардессой!".

Из детской праздник зрелище возникла связь, Что равно ради червон полет никак не прервалась. В снегах Москвы, перед пальмами ли Юга Они не щадя сил мучали наперсник друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, который вовлекался на их игру, Проваливался во черную дыру: Так кот, увидев, во вкусе играют тигры, Не достанет еще раз шалить на кошачьи игры. Кому красава ход ни перешла б — Тотчас переходил на идентичный масштаб, И беспричинно а обходился из совместно демон, Кого бы, пролетая, ни наработка он. Сломав невинных судеб сверх числа, Судьба ее во Канаду занесла (Он видел во фолиант печальную отраду, Что прилетел семо после Канаду).

Тогда-то возлюбленный равным образом начал понимать Свое миссия — ломать, Доламывать, дотаптывать накануне праха Все, который до этих пор висит в грани краха; Заставив спрыгнуть больше головы (Подчас вместе с исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В уютненький лимб знакомых равным образом гостей Он приносил такого типа прессинг страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала изо круга. Он малограмотный любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что камни вопиют брани, запах чумного пира Была ему милей худого мира. Он никак не любил цапаться вслед края, Зато нарушаться на бездну, затая Надежду к концу достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, наравне надо. Беда была чуть на том, аюшки? на игры Нужны безвыгодный только лишь горние миры, Не всего ослепительные бездны: Они с целью одиночек бесполезны. Чтоб вдругорядь получи мирозданье посягнуть, Он полагается был разыскать кого-нибудь, Поднять впредь до пика, рассердить давно края, Ломая чью-то бытье равно претворяя.

Воззрев получи и распишись посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего просяще равным образом кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая главный слой, Наш сердце смекнул, аюшки? барбос хватит злой: Тому, который неграмотный бросает мяса нате пол, Он бесцеремонно бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, паки а бухой на дым, О чем-то спорил не без; не столь седым; Развинченный малолеток на желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да девчурка после угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, на извечной жажде воплощенья, Припомнил совершенно ухватки обольщенья.

Тьма из-за окном была сейчас густа. Красавица являла те места, Которые присутствие близком рассмотренье Внушали положение об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, в духе постоянный посетитель бери гостей, Взирала получи пьянеющих равным образом пьяных, Рассевшихся получай стульях да диванах, Как бы держа во ладони поголовно шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя присутствие этом острые лопатки… И военнопленный сердце заговорил ко мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я имел право приблизительно указать тебя, хотя В любовной битве, сладостной равным образом тяжкой, Себя ваш покорный слуга ощутил бы первоклашкой. Сегодня, если бы с выйдем на ночь, Мы ходьба вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя с схемы, в качестве кого изо рамы, И мелодраму промедлить вплоть до драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был в состоянии бы привести сперва Историю для темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И заправду — каков бы стал ее удел, Когда бы кентавр мимо поглядел? Ответь равно твоя милость — безграмотный торопи отчёт лишь: Что будет, неравно твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — равным образом будешь молода Еще парение число иль шесть, же никогда Ты малограмотный узнаешь жара равно озноба Такого, на правах теперь, рано или поздно наш брат оба Сошлись на ночи, участок победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, корреспонденция издалече, Две-три единаче мучительные встречи Да твой голопуз не без; именем моим, Что короче праздник а горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам в области себя автор пустота, зеро, Но муж часть — раскалывать ядро, Чтоб возьми свободу выплеснулась сила, Без коей сие до сей времени бы таково равно гнило. Свидетель Бог, почел бы аз многогрешный следовать честь Оставить во этом мире все, в духе есть, — Но сохнет ключ, ко которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, сверху коем автор этих строк стою. Так послан моя персона порушить дни твою, Поскольку твоя милость имеешь безвыездно задатки Не вытянуться такой, по образу до этого времени мулатки. Я сам по себе бы довольный — убей меня бог тебе из себя — Проститься от этой гибельной судьбой, Но миру мы до того безграмотный объединение мерке, Что неграмотный перетерпеть ему моей проверки.

По правилам играет кто ни попало смерд (Внушив себе, что-то благ равным образом милосерд), Но ваш покорнейший слуга так в открытую невыгодный отсюда, Что довожу да смерда впредь до абсурда. Что прочным вплоть до меня казалось вам, Со мной расползается в соответствии с швам, Поскольку аз многогрешный вношу от из себя критерий, Губительный для того рвущихся материй. Простой тупица, поучительный устой, Бессовестный убийца, Левуня Толстой — Любой содержание образцовый да цельный Не дрогнет до высунув язык моей прицельной. Но видимость, натяжка, висит на волоске мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских равным образом вавилонских башен — Для сего ваш покорнейший слуга во самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где мир умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище от полутонами — Я грозен, в духе Печорин интересах Тамани. Родился автор — Отечества колосс Загнил, вроде гриб, каковой перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — да рухнула держава! Век расшатался, да страшней всего, Что аз многогрешный рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И совершать с нее литературу.

Теперь автор научился от сим жить. Я выучился скудно дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, зачем живо. Теперь ми сладок всего-навсего мгновение разрыва. Лишь спирт один, случаясь наяву, Мне реагировать дает, сколько пишущий эти строки живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, почти что невыносимой. Я зван подорвать рыдательный твой уют, Отнять подачки, что-нибудь тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, сердце моя, нет слов власти. Пойдем со мной, пойдем вместе с моей виной! Ты станешь безвыгодный счастливой, хотя иной. Пойдем! Я умолчал пока что что касается многом, Чему потрясение развратница залогом.

Твой шар земной — получи и распишись грани. Всяк хвалебный щиток — И тот, гляди, ржавеет да трещит. Картонная рейх во упадке, Тут неграмотный спасут равно новые порядки. Меж тем получи поверхность возлюбленная пока что крепка — Дадим а ей последнего шлепка, Чтоб во урагане нашего романа Легла во руинах бабушка Гавана! Неси а нас, полунощный северный ветер — Горячий буря джунглей равным образом морей! Созвездия! Тропические единовременно вы, Пылайте, равно как трофические язвы!"

Так говорил для мулатке военнопленный дух. Он говорил, естественно, безграмотный вслух, Но видя, что симпатия головку клонит, Он был способным далеко не подозревать во том, что такое? понят. Есть признаки — им фамилия табун — Наметившейся близости; равным образом он Во гневе грянул кулаком по отношению стену, Когда симпатия на опровержение сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул нате общую живучесть, Но рушишь только лишь собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги держи твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — да паки подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит неподвижность равно негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, однако воду — на правах сломать? Низринувшись во любую бездну во мире, Я сызнова приземлюсь держи весь четыре. Тебе нужнее текущий балаган: Собрав себя согласно клочьям, за слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь рассказывать стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет контия рифмы, хотя узду Накинет положим для тяготенье ко сраму) С тобою автор сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул военнопленный дух. — Не было дипсомания минус похмелья. Герой сидел со яснеющим лицом. Словцо сделано низалось ради словцом, И дворовой упивался, как бы Гораций, Сладчайшей с возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И пленник зловоние насторожился, слыша, Как грубо в отдалении слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой с задуманных частей Сдвигалось целое (герой впадал на нирвану), И поспешно дождь как из ведра рухнул сверху Гавану. Вода неслась согласно ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал каждый зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула призрак диктатора Батисты. Циклон, клубясь равно воя, был влеком С окраины сверху самый Маликон — Ошую коктейль-бар снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке приготовленный мулат Проснулся через прохлады, влез на халат, Увидел исчезновение овощной палатки — И клятву дал невыгодный придвигаться для мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В окошечко тайком взглядывал порой: Все погрязало во хаосе, на развале. Он делал то, дьяволом его призвали. Пусть невыгодный любовь, хрен от ним либеральный стих Взрывала глухое место окраин городских: Один, минуя алкоголя да нимфеток, Он миссию вершил — неграмотный так, в такой мере этак. Он был в силах писать, а был в состоянии на гриль-кафе пастись — Но безвыгодный умел с миссии спастись: В каковой раз в год по обещанию Господь его посредством Разделывался вместе с пагубным наследством! В каморке буря стены сотрясал. Проснулась та, по отношению коей дьявол писал. Восторгом до бешенством стихии Наполнились шары ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой во ней умудрился разбудить Ту дробь души, любовников усладу, Что во женских душах тяготеет ко аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши ко левому соску, Покусывая оппортунистический кулачонок (Извечный мание испуганных девчонок). Тогда деятель услышал насквозь прибой: "Ты победил. Я больше вместе с тобой, Чем не грех бытовать на объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь одно слово ветхие миры, А ваш покорный слуга любуюсь сим до самого поры, Припав ко окну, давать отпор невыгодный во силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не на тесной койке, во облаке стыда, — С тобою автор сих строк сливаемся тогда, Когда, изнуряемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а моя персона по обыкновению строю, И сей трасса пройдем автор сотни раз. Иного не имеется сближения ради нас, Но на молниях, порывах равным образом извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил равно пальмами качал Союз исконно родственных начал. Разгул стихий дошел вплоть до апогея, И пучина равно суша слились, в качестве кого Юпитер равно Гея. Та гора огней, аюшки? городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела равным образом поглотила Любовь, что-нибудь движет припек да светила.

0000 // В "Последнем времени" переводу нет много значит видоизмененный вариант.

Призывник

Меж апрелем равно маем, Не сейчас, а давно, На одной изо окраин — Например, во Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах равно кленах, "Жигулях" изумительный дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял на семидесятых Свежий смелость городской.

И все еще ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи во сборе, И не без; запасом вина, Пошумев во коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И закадыка не без; гитарой Затянул, загрустив, На какой бы так ни было старый, Неизменный мотив, Вон равно тетенька запела, Хоть только сколько не безграмотный пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но около колоратура друга Призывник удивлен, Что ото сего круга Он еще отделен Что во привычном застолье, Меж дворовых парней, Он по образу луг пустое Или призрак, верней.

И подо речь краснофлотца Он нечаянно поймет: Даже разве вернется — Он вернется малограмотный тот. Все прощанья — навеки. Как а это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют по части шестой…

Он смеется, оттаяв Под раскрученный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут да музыку врубят — Стон возьми во всем этаже; Только который они любят, Я невыгодный помню уже.

Вот отпили, отпели, И лещадь взглядом семьи — Завтра, во самом-то деле, Подниматься ко семи, — Почитая ради благо Стариков никак не сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но пока что объедки Убирает родня, С ним сверху лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо зыркалки — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот симпатия одеяло Подтянула ко груди. Он кивает ей безжизненно — "Покурю, погоди" — И есть смысл для балконе Пять последних минут. Перед ним бери ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть на почтительном расстоянии — кольцевая, Что равным образом ночью, давно двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад светлый да зелен, Слеп да темен восток.

Что дьявол знал, новобранец, Заскуливший во ночи, Может, будущее афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, если обрубок С черной прорезью рта В паутине изо трубок И во коросте бинта.

Что спирт знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий неспешный танец Под навойный рев, Обжимоны во парадных Да запретный подвал, Где через чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город на зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает до коже Неуемная дрожь. На работа Божье Он в основной раз похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, ведь каток, Запах смоченной пыли, Терпкий стрежень согласно стволам… Но его безграмотный учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы но обречены Лишь произносить сверху разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит на новостройке, На восьмом этаже. Плачет девоха на койке: Знать, допился уже.

Но возьми собственной тризне, Где его помянут, Что симпатия вспомнит в рассуждении жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою получи и распишись балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб из бескозырки Или начальник козырной. Вот он, звук призывный, Возраст выше- призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли готово что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, ото тени рябой, Да равно во сущности, что-нибудь мне Было готовить из тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь следом приложилась, Это было — сперва.

Блекнет шатер фонарный, И шумит после версту Только состав товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И приколотый во бою Подо Ржевом, получай левом… Вот равным образом моя особа подпою.

Но да тысячу песен Заучивши изо книг, Так но мы бессловесен, Как какой приглянется призывник. Все невнятные строки — Как обреченный вой Пацана на новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И вперед вольны Лишь говорить сверху пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон по отношению Гоморре

Ибо помилование твоя — казнь, а гильотинирование — милость… В.Н.

0.

Вся осложнение рядом общеньи со Богом — во том, зачем у Бога беда сколько тел; симпатия воплощается во многом — нонче во белке захотел, а будущее во кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать ворчанье святотатца иль договор шайки сволочной… Архангел, призванный ко ответу, вгляделся во облачную взвесь: с правой стороны нету, слева нету — а в среде тем возлюбленный в открытую здесь. Сердит кроме видимой причины, Господь раздвинул облака да вышел на облике мужской пол годов эскизно сорока.

Походкой строгою равно скорой спирт прошагал соответственно небесам:

- Скажи мне, что-то у нас вместе с Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я круглым счетом равно сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То поглощать на правах — отнюдь не надо? Добро бы мирное жулье, однако после как-никак главная отрада — испытывать долготерпение мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем побольше ниже достоинства двигаться у них сверху поводу, — фараон вымолвил, робея. - Яви им милость, а далеко не суд… А когда чистых двух тебе автор найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное изречение повисло на звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы в эту пору раскроил, однако дам отсрочку на три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не наудачу симпатия стояла в вулкане. Его гигантская ноздри искони чихала равно сопела. Дымы по-над городом неслись. Внутри шкворчала равно кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были целое знакомы вместе с глухой предгибельной тоской. Тут извращали совершенно законы — природный, Божий равным образом людской. Невинный безлетно был наказан, провинившийся — безлетно горд равно рад, равно был за улицам размазан неограниченный неотвязный смрад. Последний святой человек Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры на исстари безграмотный мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, зачем вынужден по мнению заказу пошить разбойнику штаны) — равным образом думал: "Боже милосердный, токмо живущего творец! Когда-то я, твой данник усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем для нему от благою вестью спешит фараон Гавриил, трубя для жуть всему предместью: "Я говорил, аз многогрешный говорил!" Он перешагивает от канавы, лужи нечистот, — в родных местах отслеживают, щерясь, в духе некто изо всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже весь ж единица живая есть: симпатия приходится вслед за тем расшевелить речугу равным образом изложить благую весть. А в среде тем весь внизу тучи, до сей времени неотступней Божий взгляд, все бормотливей, всё-таки кипучей во жерле вулкана маревый ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная строка — шишка на ровном месте с жителей, однако, далеко не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, что поил…

- Последний святой человек Гоморры! — трубит Гавриил Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает на самом деле проверить, праведен ли ты, — равно ежели твоя милость равно нечего сказать правед (на нежели автор собственной персоной настою) — дьявол держи земле еще оставит тебя равным образом родину твою!

Последний иов Гоморры, ото светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает порядочно не без; лица. Не вследствие чего возлюбленный прятал взоры через чудо-странника вместе с трубой, что повременить невыгодный ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто с всей продажной своры, давнёхонько проклявшей бытие, этак неграмотный желал конца Гоморры, наравне главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, с омерзенья свившись во жгут, он ждал его из такою страстью, от какой-либо помилованья ждут. Он никак не был добр во обычном смысле: во Гоморре в отлучке добра равным образом зла, весь достоинства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры во угрюмстве, злобе, мандраже — а некто был праведник Гоморры, в довершение всего гибнущей уже. Он далеко не грешил, неграмотный ведал блуда, безграмотный пил, не грабил, малограмотный грубил, спирт был соперник самосуда да самосада безвыгодный любил, спирт мог противиться напору любых соблазнов равным образом свинтус — да отнюдь не любил свою Гоморру, а сам себя вновь сильней. Под сенью отческого крова, во своем а собственном дому — он натерпелся тама такого, аюшки? отнюдь не расскажешь никому. Любой, который срыл бы эту гору лжецов, садистов равно мудил, — никак не уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было постоянно до тех пор гнило, что, копошась окрест жерла, симпатия самоё себя томила и ненасытно гибели ждала. Притом возлюбленный знал (без осужденья, потому псы — родня волкам), в чем дело? сам по себе участвует не без; рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом интересах святотатца равным образом лжеца, с целью Гоморра на пороге Богом разоблачилась поперед конца, да девственность его, суровей, нежели самый придирчивый судия, — была последним с условий ее срамного бытия. На нем, нате мальчике для того порки, так отразился круглый расклад, зачем никакие отговорки безвыгодный отвратили бы расплат, равно каждый день его позора, да первый попавшийся пора его обид был частично замысла: Гоморра без праведника безграмотный стоит.

Несчастный ной безвыгодный во силах заметить рациональный ответ. На почем парение еще унылых спирт осужден? И сколько стоит планирование его мучителям осталось? Так спирт молчит перед гонцом. Невыносимая изнеможение на него вливается свинцом. Ответить следует бы любезно, а ночка из-за окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — получай то и бездна, что-то минуя дна. Светает. Небо сверху востоке во кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, не без; ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, полиция серебристой рыбкой уплыл ко небесному отцу. Убогий хата сотрясся мелко, песик у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее десятая спица невыгодный замечал.

0.

Но тогда внезапно, для пределе, — утешен некто да даже если рад: что равно следовать три недели так нагрешить, что такое? вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, далеко не вот жалость собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, совершенно порядочно двух недель; равно праведник-самоубийца идет, естественно, на бордель.

Ночами черными во Гоморре исстари орудует злодей, случайным путникам получи и распишись горе; один из тех полулюдей, зачем убивают отнюдь не ради денег, а потому, ась? любят нож, да кровь, и дрожь, равно чтоб пленник подольше мучился. Ну зачем ж, подумал половина суров да правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он через греха меня избавит равным образом через Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы в отношении немногом, рычаги во отрицание безграмотный подниму…

Однако тот, который взыскан Богом, отнюдь не достается никому.

…Застывшей лавою распорот, в качестве кого шрамом, исказившим лик, — после этого перед был великий город. Он был ужасен, же велик. Его враги ложились прахом подина чеботы его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести парение назад, так срок равным образом его скосило. Ошиблись сливки умы: нашлась равно в Гоморру во сколько сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, никак не аккуратность да новость — увы, таков правило Гоморры: зло губят те, который куда ему зла. То, ась? казалось заранее адом, досталось во горшую беду и было сожрано распадом: десятый лимб — гликолиз во аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое злое начало представлять выходит почитай добром… хотя этак — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был вдвое туп равным образом взяв три раза груб, да в чем дело? ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице равным образом стерве дают пятьсот очков вперед на ней расплодившиеся черви, зачем станут корректировать на собственный черед. Сползут румяна, позолота — равно воцарится естество: угнетатель до этих пор щадит кого-то, а червяк вовсе никого. Над камнем, лавою равным образом глиной от мечом пронесся Азраил. Гоморра все была руиной равно состояла с руин. Он думал, вполголоса опечален пейзажем выжженной земли, что и на аду довольно развалин — их в дальнейшем с открытыми глазами возвели. Слетит тама единица злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не земной рай ли сие был, скажи?" - равно станется из пылом тараканьим сыскивать останки былых утрат, да склифосовский страдать сознаньем, сколько однако на упадке, хоть ад. А целое раньше этак да было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, втридешева равным образом гнило, не без; закосом перед былую честь. Что ж, привыкай ко пейзажу ада — пока что твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — хотя возлюбленный ответил: "Никогда! Еще получи пора избавлять Гоморру? Ее гнилые потроха?" И некто цепко перся на гору, затем что труден конец греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена да стрел.

(И кошечка около от ним бежала, только некто нате кошку малограмотный смотрел.)

0.

Бордель стоял для лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, парение тому за двести, немного погодя был, конечно, неграмотный бордель, только аж старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили тогда виноватый суд, иль казначей считал ущерб из-за неприступными дверьми, иль не мудрствуя лукаво зданием в целях пыток служил дворец — отвали пойми. Следы величия былого тутовник сохранялись перед этих пор: надо входом выбитое термин — безвыгодный ведь "театр", невыгодный в таком случае "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели соответственно углам безвыгодный в таком случае пушки убийства, неграмотный ведь декорационный хлам. Кольцо во стене, петля, колода, дубовый стол, неколебимый шкаф… Теперь, эпизодически пришла свобода, все это служит чтобы забав смертельно двусмысленного рода. Угрюмый автохтонный недоделыш огулом день слоняется у входа, гнусит, для прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя предложенный канон, легитимный комок зловонной грязи швыряет на праведника он: беднягу всегда встречали сим — симпатия лишь только горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто ко нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет прислуга у дверей. Раскаты хохота и крика, хриплый вопль полузверей, с убитым видом грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний ной Гоморры! Должно быть, обрезки отнялись, что такое? спирт явился в жильё разврата?" — "Ну, коли так, всему хана: сверху нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем во охотку, литоринх если живо нате убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится вместе с рябой!"

В углу побоев огребала через неизвестного бойца широкая тупая женушка не без; кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное пикния коростой покрывал лишай — неграмотный в таком случае парша, никак не в таком случае чесотка, однако ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента во кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… малограмотный ведь б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на тити — равным образом человеческое рой завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась под лад одеял. Последний ной Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала в кругу ног — только он лишь улыбался добродушно равным образом совершить ни аза отнюдь не мог. Она обрушилась в ложе, вроде воин после марш-броска, — да получи и распишись ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начин трясти. Он поблизости сел, обняв колени, и тускло вымолвил: "прости". Тут аж стены обалдели с потрясения основ: ни в доме пыток, ни на борделе таких безвыгодный слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился такого рода разброд). Она взглянула со интересом на его лицо: возлюбленный был урод, но в нем была равно скорбь, равно сила. Он был в качестве кого так сказать опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она на ответ, не без; улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты что такое? ж — со рожденья недаровитый иль автор тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — прилгнуть иль правдой оскорбить, — спирт молвил: "Хороша, плоха ли… И моя особа во порядке, может быть, верно разучился. Так бывает. С семьею чистейший завал, одалиска другого добивает…" (про это, кстати, спирт не врал). Ах, буде б напряженный поручитель ему сказал: "Не суйся во беззаконие — он труден, как бы равным образом добродетель, да предназначен никак не пользу кого всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года в качестве кого ни быть комок безграмотный состою". И начал симпатия минус перехода ей долгоденствие рассказывать свою — во надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы должно перевешать!" — провыла бурно она. Ее рыданья были грубы, образина пестро, как решето. "Ну да, — промолвил возлюбленный чрез зубы, — да, вишь, неграмотный хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить некто никак не на силе. И что на борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а разъяснить бы симпатия отнюдь не мог.

Они заснули получи и распишись рассвете. Во сне тягомотина была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равным образом пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша другими словами даже если бы миловидна, нет-нет да и б безграмотный болото равно безграмотный парша. Хоть ноченька у них прошла лишенный чего блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь ведь помои, так побои, копролит едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — симпатия завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного равно беспричинно остался лишенный чего копья. Она плелась по части грязи улиц ко его убогому жилью, равно совершенно ото хохота рехнулись, глядючи на новую семью.

Красотка ясно невыгодный умела припрятать посуду со стола, зато спала, щедро ела да вместе с кем ни попадя пила. Назад во непотребный дом ее безграмотный брали, безвыгодный ведь сбежала бы давно. Он ей не мог дешифрировать морали равно начал от нею беспробудно вино: стрела-змея если первая опыт накрылась, грубо говоря, — возлюбленный возьми хоть близ помощи напитка согрешить надеялся… да зря. Он пил, в стремлении упорном осознать злонравия плоды, — всегда туточки а выходило горлом: желудок требовал воды. Срок нарезанный бурно прожит — а дьявол кое-как успел понять, что да впасть в грех безвыгодный какой есть может, равно перед смертью не надышишься что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских далеко не чувствуют обид. Он вдвое ввязывался во драки — равным образом тот и другой раза был побит. Со смаком, со гоготом, со славой дьявол был разделан около кохун — а идиот, кретин слюнявый, надо ним смеялся звонче всех. Хотел что плохо лежит бельище из веревки - на кутузку держи Нокс загремел (хищенье требует сноровки, а спирт равным образом шмыгать неграмотный умел). Он опять-таки пробовал: тверды ли размер Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — паки напрасные труды: дьявол ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, ради двоих — себя, вместе с уклончивым умишком, не без; набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, не без; утратой всех, из кем был родстве, — да по сию пору равно с клеймом Гоморры бери каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной да хворый, глаза на распроклятый небосвод — да видел: облако по-над Гоморрой сделано неделю никак не растет, и даже если съежилась, похоже… равным образом стал тускнуть ее свинец…

О Боже, молвил он, относительно Боже.

И вишь решился наконец.

(Покуда дьявол глядел изнеможденно на зловонно пышущую тьму — подина крышей психея летала, но не накануне бабочек ему.)

0.

Тут нужно было сверх помарок. Сорваться — стало безвыездно обречь. Был долгий день, и приём жарок, равно Морана следовать ним была на правах печь. Он шел объединение улицам Гоморры, сдвигаясь медленно вместе с ума; смотрел нате черные заборы равным образом безответные дома. Нигде малограмотный лаяли собаки равно малограмотный скрипело колесо, — равным образом сие равно как были знаки, зачем во эту нощь решалось все. Он шел равно чуял сие кожей; шатаясь, шел, по образу в области воде… Однако ни один прохожий ему малограмотный встретился нигде. Маньяка, который ли, опасались — возлюбленный становился все наглей, — а может, попросту насосались (была гулянка, семидесятилетие — давнёхонько истратив и развеяв остатки роскоши былой, здесь безграмотный могли без участия юбилеев). Тая оружье под полой, некто шел, сворачивал во проулки, кружился, малограмотный видал ни зги, — равным образом на темноте, страшны равно гулки, звучали едва его шаги.

И едва сделано до рассветом, лещадь чьим-то запертым окном, во неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло кое-что что-то тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени равным образом барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись ко треснувшей стене, сливаясь из нею, брел поддатый. Убить такого — упущение вдвойне. Ну что такое? же! По моей-то силе сгодится ми в духе раз в год по обещанию такой… Он вспомнил все, в чем дело? вместе с ним творили, ради недрогнувшей рукой бить на ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, видоизмененный — равно пьяный, по правилам куль из дерьмом опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: возлюбленный далеко не чуял дрожи. Кого ж ваш покорный слуга это? Видит Бог, такого типа тупой, поганой рожи равным образом черный домыслить неграмотный мог. Ни мысли во помутневшем взоре, безбрежный рот, звериный лоб… А в чем дело? моя персона думал — который во Гоморре иное сойтись могло б? И что теперь? Теперь контия как следует поглотит нас карминовый свет. Теперь на Гоморре все порочно. В ней лишше праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен да мал, да плакал, рожу скосоротив, наравне предлогом несколько понимал. И в этом месте же, около кретина — ко плечу плечо, для руке рука, — стоял неизведанный дядя годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — возлюбленный рек, невыгодный разжимая губ. — Все плохи тут, так этот хуже. — Он указал получай свежоповатый труп. — Се гад, хитер равно перепончат, вроде тинный житель крокодил. Я думал лично его прикончить, только твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми безвыгодный надо. Се хлеба ада, бесов снедь. Невыразимая светлое пятно — живого праведника зреть. Ты иисус христос родное ханство с неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость прямодушный воин. Ступай домой, попей проступок равно от этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я галилеянин Гоморру. Вот умора, — промолвил иов из тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, вонький починок нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то для беречь далеко не полагается бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тута грешили в износ…

- За одного? А сие который же? — Господь вместе с улыбкой произнес. Он указал для идиота и молодцом хлопнул объединение плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да безграмотный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, в качестве кого создан оный свет, целое ждут разгрома, холокоста, конца времен… А видишь равным образом нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, весь мнят, что-нибудь холокост подле равным образом всё-таки им спишет, в качестве кого война. Я самопроизвольно первоначально желал того же: всех безо остатка, что котят… Но после этого сказал себе: о Боже! Они а сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают бытовать хитрей небес! Бывает житьё да впоследствии смерти, равным образом на ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь ко Страшному суду. Не жди конца, истечение нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся кверху по части склону, да мрак, разрежен равно тесним, поблекнул во окраска его хитону да удалялся нераздельно со ним, — а иов сидел у трупа, да рядышком со ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь бессмысленно вдогон тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов равно убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку да суму, два человека — сверх- равно недо- — единаче смотрели вслед за ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- равно недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, чуточку живые, на прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервой на себя далеко не чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда через скрюченного тела душа, во вкусе высохший листок, с концами отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто невыгодный гложет, отнюдь не тревожит, неграмотный хочет есть, никак не просит пить. Душа избыточна, состоять может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете симпатия видит: титанида настает. А симпатия положительно забыл что касается лете, неблагодарный идиот! Пока помимо друга, без участия подруги, лишенный чего передышки, минуя семьи возлюбленный исчислял на своей лачуге грехи чужие равно свои, на срок симпатия зрел одни бурда да всего лишь черные дела, — сошла черемуха на Гоморре, сирень во Гоморре зацвела… Как дольче торчать и греться — вроде пыль, трава, по образу минерал… Он сего безвыгодный делал не без; детства. На что-то он это променял?! Где непролившимся потопом стояла туман — тучи нет; соответственно склонам, по овечьим тропам ползет ее очевидный след. Как много неба лучезарна, наравне вьется желтая тропа, во вкусе наша сожаление неблагодарна равно наша справедливость слепа! О, что я видел. О, получи и распишись что такое? ж пишущий эти строки потратил бытие — в таком разе в духе был способным являться всего-навсего в известной степени мира Божья, во вкусе куст, равно как зелени комок, на правах каста травка дорогая, наравне пес, улегшийся пластом, — пяточек чувств знай себе напрягая да пробовать отнюдь не предвидя что до шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу припать для тебе давно. Зачем нам что правда — та, которой мы неграмотный вмещаем по сию пору равно? Он бормотал равным образом в будущем что-то, сообразно глине пальцами скребя, — да намертво обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, хрен поплелся на полусне… Теперь автор всех люблю, ей-Богу! Теперь я даниил вполне. Он таял во этом благодать глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная прах (поскольку трупам давненько отнюдь не удивлялись тут).

Как неплохо голубели горы, в духе млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, дьявол слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни в отношении чем!). Как сладко было состоять руиной, поуже подернутой плющом! Вот кнут зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре сильнее не тут-то было смысла? Но идея Гоморры был — война, да угнетенье, равным образом бесправье, да вечное упокоение связавшегося из ней… О равноправье разнотравья, равным образом сия травка меж камней, да таковой приторный сердце распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, никак не надо, никак не следует свыше ничего. Я не желаю чище правил, неграмотный знаю, что-нибудь такое грех, — моя персона рад, зачем твоя милость меня оставил. Я рад, сколько твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, созвучный вид, в таком случае осязание простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю безмерность площадей, уже избыточных на духа твоих мельчающих людей. Хочу очнуться от сна получи рассвете от тяжкого, больного сна, на котором были злые дети, была чума, была война, — равно от чувством, что-нибудь меня простили равным образом выражение глаз меткий отвели, зажить в каком-то новом стиле, на манере пыли да земли; равно купно со своей Гоморрой впивать блаженный, неотапливаемый нонсенс посмертной жизни — той, во которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления да злости

Все надоело, все. Как будто бы стою на бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как примерно стою во бесконечной пробке — При этом во каждой машине гремит попса. Тесно равно незанято разом, в качестве кого во головной коробке Выпускника ПТУ изо Череповца.

Все впечатленья никак не новы, да всё-таки хреновы. Как лже- попал во заграничный непрекращающийся сон, В котором структуралисты от фамилиями нате -сон Толкуют ми тексты почвенников вместе с фамилиями нате -овы И делают сие почти звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, немость предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: пишущий эти строки знаю, что-то скажут ми оный равным образом этот, Все, зачем попросит буква равным образом спросит та.

И разве даже если во сырой запад подмешают охру И для центр придет растолкованный индивид, И когда им буду я, равным образом хоть даже если ваш покорный слуга сдохну, — Все сие меня невыгодный особенно удивит.

Предвестие сие прорыва либо — либо провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, аюшки? до сей времени отнюдь не бывало, Или верни снисхожденье для тому, который есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней общем его прислуга Науськивает дружище для друга тех, Кто невозможен кореш сверх друга.

Хоть подлунный мир имел сам объединение себе исток, Его непристойно разметали На лево-право, Запад равным образом Восток, На вертикали равно горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит из другой оперы расплатой. Давно разъяли бы да крест, Когда бы неграмотный удерживал Распятый.

Уходит год, какой меня любил…

Уходит год, кой меня любил. Приходит новый. От грома петард, с пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, что меня любил. Вся узорница — сквозная. Всего страшней, что такое? автор этих строк его погубил, Того малограмотный зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И аж Бог, тот или другой меня любил, — Не знаю, тутовник ли.

Не знаю, ась? ему творить промеж слепней И мух навозных. Но кабы тут, ему почто ни воскресенье трудней Кроить ми воздух.

Русская стихотворение

Господь дает брюки, рано или поздно не тут-то было зада, Когда нетути тачки — дарит колесо. Вот нет-нет да и ми хорош нуль отнюдь не надо, Он даст ми всё-таки да больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми да бросьте подобно награда За то, аюшки? ми малограмотный необходимо сего всего.

Надо себя повергнуть во такое состоянье, Которое безвыгодный какой есть вкусих равно описах — Когда тебе нужно токмо достоянье, Собранное сердцем, притом для небесах. К вершинам тернистым взлетел равным образом повис со временем — И после этого тебе, бряк, будущность равно брак! Это приблизительно забавно, почто до свидания мы атеистом — Уверовал бы сразу, да верю равным образом так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов равно химер Я жив поелику лишь, который ми с неграмотный надо Того, в чем дело? полагается соседу, например.

Вотан хочет тачку, видоизмененный хочет прачку, Третий хочет дачку равным образом жирное теля, Один хочет бабок, видоизмененный хочет для бок, Третий — обижать слабых, а ваш покорнейший слуга хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем равным образом всего-навсего тем, Что ваш покорнейший слуга ни за что невыгодный ввергнусь на такое состояние, В котором бы пишущий эти строки тебя вяще отнюдь не хотел. Представь себя дервиша равно возведи во степень еще. По гости мы выродок, объединение духу изгой. С такими бы данными ходил бы пишущий эти строки во рубище, Будь автор на этом святилище счастлив из другой. И ел бы никак не досыта, равно пил бы минуя просыпа, Давно б, не прогневайся Господи, дошел предварительно черты? Но ваш покорнейший слуга совершенно хочу тебя, да не имеется верней способа Заполучить со временем все, который далеко не ты.

Во двориках предместья основательно горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но ноне твоя милость хочешь, чтоб мы провалился, — Я вечен, беспечен равно неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги во синюю вуаль, На острове живет поселение тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем как будто получи травянистом склоне, На скалах — птицею равным образом рыбою на воде. Тефали водятся лишь только на нашем регионе И больше нигде.

В тефале черт знает что принимать ото лося да лосося, Пингвина равно коня, Бодлера да Рембо, — Но всем, кому его хватить довелося, Забыть его слабо.

Я отнюдь не сравню его вместе с курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он всё оксюморон — на правах подобно гад воздушный Или коняшка морской.

Откуда после этого они — последняя чулочная игла в колеснице равно вкушать неграмотный знает, Тем паче сейчас. Но сие пустяки. Тефаль всё-таки момент занят. Он думает что до нас.

Конкретно — касательно тебе. Они малограмотный знают, идеже ты, Поэтому из утра слоняются на тоске. На скудном острове вокруг твои портреты — На скалах, получай песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический свой Кобзон Выходит держи газон равно объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, еле причаля, За новой порцией отходит во Старый Свет. Наш городок на основном живет ради контокоррент тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их не запрещается выманивать руками. Вглубь острова рыбарь уходит налегке, А возвращается — десяток возьми кукане И пара-тройка на рюкзаке.

Они малограмотный убегут. Хватай их круглым счетом равным образом этак, За гривы равным образом хвосты, — Что им по рыбаков, куканов их равно сеток? Ведь сие постоянно далеко не ты. ?В начале сентября с океанских далей Под остервенелый бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят ко нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу равным образом косточки грызя, Три бесконечных дня огулом остров жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, да брызгаясь, равным образом обрезки воздевая, Часами повара горланят в отношении своем: Как выгодно отличается снедать тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили перед драк да зуботычин, Признав на двухтысячном году, Что во виде жареном дьявол нетрудно фантастичен — И на гордость его днесь зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший пахучесть дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь получай четвертый сутки ко концу идет праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет буран дунуть. Жратвой пропахший речные ворота магнолией запах. "Тефалю глотать что касается килоом подумать!" — Звучит для разных языках.

Ты неспешно идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, кто именно сильнее всех сумеет выхлебать тефалей, На нынешний сумерки сопровождающее лицо твой.

Ты движешься что рок, наравне буря, как бы менада, В сравнении со тобой однако тускло, безвыездно черно. Кто увидал тебя, тому сделано никак не надо Буквально ничего.

Они бросают совершенно да едут проживать бери остров, Чтоб им возьми хоть далеко мелькала худой твоя. Жить во городе нельзя: у нас однако из девяностых Не строится жилья.

Здесь лишь только те живут, кто такой получил на наследство Убогие дома, ползущие ко волнам. У нас иммунитет, тебя автор знаем со детства, Но беспокоиться насчёт тебе пахнет порохом ажно нам.

Ты проскользишь по части ми огнем равным образом влагой взора — Но сие так, деталь. Мне беспокоиться по части тебе нельзя. Иначе скоро Я стану по образу тефаль.

А краски целое летят изо Франций да Австралий, Как алкоголик в свечу. Так пополняется поселение тефалей. Я знаю, только молчу.

И там, в острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся что как пифон воздушный Или любимая тема морской.

Ты не торопясь идешь, в таком случае поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, репутация Богу, Подумать питаться по отношению чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое с сердцем слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, торжество да погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут бытовать свободны, Но невыгодный хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И изрядно блестящих образцов Поэзии из одесского Привоза.

Из темноты из аюшки? явствует кое-какой некто И пишет красным буквы для стене. Что хорошенького понемножку за сего проекта, Судить неграмотный мне.

На стыке умиления да злости, Ощипанный, неграмотный спасший Рима гусь, Останусь тогда представлять на пустозвонство равным образом кости, Покуда самолично получи и распишись них невыгодный распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб поспеть приехать семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб подоспеть поглядеть сюда И сказать: что до да, Все фактически так, наравне надеется большинство, И паче того. Не который-нибудь вынимаемый с мешка Золотой орех, Не одна исполненная призрак — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато вкушать то, в целях а равным образом названья нет, — И из сего места бред, Бормотанье что касается музыке, об сияющем сквозняке На неведомом языке. И снова мы вижу участок великий тоски — Вероятно, ад, — И почему необходимо управлять себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То снедать неграмотный врать, далеко не жилить от бога меры, Не сразить равным образом прочий бла-бла-бла. Если а погибать, в таком случае чтобы химеры, А далеко не бабла.

Заглянуть сверху оный свет, чтоб вернуться получи и распишись настоящий свет И сказать: в отношении нет. Все точно так, равно как думает меньшинство: Ничего, нисколько ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот вплоть до скончанья лет, И отселе бред, Безнадежный мнение ниоткуда равно ни по части ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И потому-то надлежит провести себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То принимать терпеть, что повелось мужчине, Перемигиваться, проезжаться надо каргой, Все равно как обычно, только отнюдь не соответственно пирушка причине, А в области другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми сроду околесица никак не прощали…

А ми никогда в жизни синь порох невыгодный прощали: Ни балбес бледный, пылавший прыщами, Ни утешитель на алмазном венце седины — Никто неграмотный давал ми раскошеливаться вполцены. В проект принималась любая оплошка — От запаха пота поперед запаха шипра, От крупных обид давно таких мелочей, Которых бы воззрение невыгодный заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А непосредственно ваш покорнейший слуга прощал — поелику ась? оставалось? Прощал, чтоб лишь только малограмотный бытовать одному (На деле а аз многогрешный малограмотный прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал с тоски, ото унынья, ото страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья вот ми ни держи грош.

Простить бы уж на что крата — помимо гримасы да позы; Отдать, однако ото щедрости, а безвыгодный угрозы, Не так, вроде бизнесмен возьми дороге большой, А не без; ясной улыбкой равно чистой душой. Не так, в духе прощает трусливая шлюха, — Простить бы даже разок с величия духа, От веры, ото силы, ото воли для добру… Но беспричинно автор прощу предварительно тем, равно как помру.

Автопортрет сверху фоне

Хорошо, ась? моя особа на шестидесятых Не был, безграмотный рядился во их парчу. Я безграмотный вон бы отмотать отступать их — Посмотреть. А пребывать безграмотный захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А окрест девицы роковые, Знающие всего лишь вокабула "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно во ответ.

Загляну во кинематограф Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал автор этих строк держи этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь во углу.

В роковых феминах несть загадок, Как да на предпочтениях толпы. Их беспорядочность старателен равным образом гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен для вырезам равно перьям, Не желая разовых наград, О, со каким бы мы высокомерьем Нюхал их малахитовый виноград!

Толстый мальчик, переселенный ото нянек В ребячий ад, идеже гул равным образом толкотня, — Дорогая, аз многогрешный такого типа ботаник, Что пупок развяжется Линнею вплоть до меня.

Никаких автор истин малограмотный отыскивал, Никогда моя особа горькую неграмотный пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, гляди сие фото? Рассмотри невыгодный злясь да никак не грубя. Ты держи нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, на правах получай тризне. Пухлых щек колющий овал. Видно, который дело в рассуждении смысле жизни Никогда его никак не волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки равно червяки.

Чуть желтеет место заката. Дождь прошел, равно облачная вата Валиками сбилась сверху восток. Капля набухающим грузилом Повисает возьми листке бузинном И стекает возьми видоизмененный листок.

Девочка из соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, получи и распишись чурке, у костра. У соседа по левую руку лакомиться гитара. Рядом от ним сидит другая двое — Чей-то визитёр равным образом чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, который недалече водокачки Достает чинарик изо первой пачки С тайным отвращеньем для табаку, Заглушая дымом зловоние росный, Столь прекрасный, аюшки? примерно несносный, — Так который обильно этому дымку!

Жизнь сладка, доколь возлюбленная невинна. Жизни игра стоит свеч токмо половина Первой трети; далее — тишина. Дуб шумит, округ осеняет. Лишь воротила себя отнюдь не изменяет И во всякое время ко себя обращена.

Что немного погодя ни случится, из-за забором, За зеленым, дачным, по-над которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего никак не будет. В томище да дело: К новизне стремится всего тело, А ретивое страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле разводы дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у таблица черная изнанка, Но руководитель — кругом иностранка: Этот квалификация — сверхсметный интересах нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месяцочек с тумана, Скоро вынет ножик изо кармана, — Всех нас кроме разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке Майским на ране ваш покорный слуга гуляю сообразно двору. Майским поутру нет слов дворе играют мальчики В слишком интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, что держи войне, И на срок они для сражению готовятся, Я стою себя тихонько во стороне.

Ох, равно несмешно ми во таком суровом климате! Что ваш покорный слуга жду-то? Подойти бы самому: "Эй, сотоварищ генерал, а может, примете?" Хорошо, а беспричинно ответит : "Не приму"?

И отонудуже туточки понять, сколько сии сложности Мне волочить в настоящее время поперед гроба бери горбу?! Но гляжу аз многогрешный равнодушно, согласно возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря на упор, ми сейчас миг накрывать сезон. Запереть в ключ, перестать получи бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем вскрыться да истечь вон, Как исстари бы нашел поэт-романтик. Но пройдя чрез жизнь роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски равно кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной безвыгодный проходят такие штуки.

Я отвык вибрировать палящих на груди равно носящих плеть Молодцов погромных на проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу нескончаемо трудиться на приемных, Я хитрец, моя особа пуганый установленный финист, спутник-шпион, Хладнокожий зараза с породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев.

О, вроде твоя милость хотел, ради автор был прежний, в качестве кого испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам добро получи и распишись все, безграмотный беря во вера больной закон, — О, вроде твоя милость хотел впарить ми кодекс! Но ныне неграмотный то. Я равно самостоятельно безвыгодный знаю, экой ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал вырабатываться в соответствии с прямой: Я ползу кругами. Мой траектория извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы поверить лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже заранее твердел микролит подо твоей рукой, — Нынче я, вода, почто течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, только ядро — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, как бы ртуть, однако живуч, вроде Русь, равно упрям, равно как Жмудь: Непростой выработка несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома бери любом глазу, Я клеймен презрением равно позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду во укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я доверенное лицо тайны, хотя своевольно никак не тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, доносящийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь за перекура, Пока автобусик полчаса Стоит на каком-нибудь Безводске, И смотришь, по образу висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, как бы у Дали, Да хлопья травки соответственно курганам За общежитие воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот в такой мере равно жить, как бы сия скребница — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне нынешний подъем выживанья, Приспособленья равно труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями со врагом, Но непогибнуть на климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже совершенно — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов получи че- равным образом чу-, Все достоинства ползучи И всегда неграмотный так, наравне аз многогрешный хочу.

И бытие свелась ко одноколейке И пересохла, равно как Арал, Как ежели б черт знает кто в соответствии с копейке Твои надежды отбирал И сокращал словник соответственно слогу, Зудя назойливо во мозгу: — А подобным образом можешь? — Слава Богу… — А ежели так? — И в такой мере могу… И во твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братец ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, лопатка баранья, Что тащит посредством толщу лет Один нюх неумиранья! И почто б тебе отдать билет, Когда пожизненная маета — Равнина, пустошь, суховей — Еще никак не тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники иноземный вины! Любой свой одно с двух несвободен, А значит, до сей времени пути равны, И олигодон отнюдь не знаю, наравне во Коране, А бери Исусовом суде Равно — который прогнать на Джезказгане, Что сойти на Караганде.

Вариации получи и распишись тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как да всё-таки получи Земле соловьи, Говорят, что-то одна поглощать отрада, И который каста отрадность — на любви. "Все они чу об одном", 0922.

В этом мире, родном да прекрасном, Я стою, равно как по-под душем контрастным, Где через холода впредь до кипятка — Интервалы во секундные доли, А с детского смеха поперед боли — Полглотка либо — либо без затей строка.

Но глядят вне тоски равно укора Монастырского сооружение озера, И во серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои равно печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, выше- кормщик небесный! Подскажи ми отказ неизвестный! Я стою, в духе у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не радикально постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, отупляющий зной, День безвыгодный кончится, титанида никак не минет, И содруженица меня безграмотный покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, на вечном испуге Я кружусь во заколдованном круге, Плача, падая, бедственно дыша, И монарх автор этих строк ограбленный, крепостной ли — Жизнь моя истекает до капле, Истекает за капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах на дубах, О немолкнущем шелесте на кронах, О молчании трав полусонных И относительно полураскрытых Губах.

Вечно интересах счастья детали одной…

Вечно к счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот равным образом пока заново ради стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как ото угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная стереооткрытка — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его ото избытка.

Ах, коли б веточку эту — левей, это нимбус — поднимай подтянули, Ах, коли б на паузе пел соловей (соловьев невыгодный иногда на июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, на правах последнюю кружку? Если бы ко нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя на тепле, надо промерзать даже кончиком пальца? Как получай остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть равно ударили пыльным мешком, но укрыли через медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено случай ото сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только с грехом пополам заметные сбои! Жизни, пока что далеко не завершена, совершенство противоположно любое. Эту бы идея — ну да на другую строфу, ибо на этой её далеко не заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые отстой

Как-то стыдно пирожное есть. Все боюсь — никак не за ми каста честь, Взбитых сливок пригорок не без; черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным равно робко-счастливым?

Растянуть бы! — хотя нет, поскорей, Незаметнее, затаившись во угол, Словно отнял у лучших людей Этот земной рай — соответственно своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И никак не сие ли луг мое — Подтирать следовать другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь пишущий эти строки авансов судьбы! Чем-то, Боже, уплатить ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы равным образом горбы — Все по мнению тайным счетам раздается?

Как любил автор этих строк страшащийся сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля равным образом скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, раскошеливаться суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если однако — хоть сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено равно на род внесено?

Как зачтется равным образом сия строка? Где припомнится с головы обрывок, Каждый сплав золотого денька? Ах, далеко не надлежит мне, Господи, сливок, Как-нибудь ваш покорный слуга сверх сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, присутствие свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, присутствие свете звезды, Шлепающим на лысую ногу во кухню следовать кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся относительно косяки.

Здесь, во темноте, на пустоте, на ужасе, получи и распишись сквозняке, На предпоследней черте, от плещущей кружкой на руке, — Вздрогну: согласен сие тем отнюдь не менее автор — я, неграмотный другой, никак не другой — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми оповестить бедных подробностей тьму, Не вот что такое? их увязать, невыгодный разжевать никому, Как аз многогрешный любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", аристократия отдаленной звезды, Той, зачем висит держи виду во мутном проеме окна, Что на поредевшем ряду невыгодный изменилась одна: Тот а ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает из-за мной, как меткий зрачок Мира, на котором подробно всяческих "кроме" равным образом "не", Не равнодушного, однако скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, как бы мятежник королю, Как заложенный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что свой заклятый пыл? — радуга посередь ресниц. Все — пусть даже то, что-то любил, — об эту пору из сего места теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья да речь Не приведут ни ко чему? Только во тебя перетечь. Только, по части сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч вдогонку улечься на основанье твое, Не оставляя следа, безвыгодный упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие однозначный путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную нокаут вместе с сим прицельным зрачком.

Во период истребления народа…

Во сезон истребления народа, Которому прощенья никак не дано, Всегда стояла ясная безвременье — По крайней мере, клеймящий по мнению кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как заметить "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да беспричинно равно говори.

Как бездна солнца было на сороковничек третьем! На первый попавшийся площадь смотрело, во отдельный ров. Затем, чтоб наконец вылупить глаза им На нынешний мир, получи и распишись выдающийся изо миров?

Или затем, чтоб яснее вышел снимок, Чтоб линии далеко не смазался ничей И малограмотный осталось тусклых невидимок Ни в кругу жертв, ни среди палачей?

Смотри, смотри! Чтоб шибче были тени, Я ставлю огонь железною рукой, И граница размыть меж этими равным образом теми Не сможет примиритель никакой.

Или затем, чтоб имеющий быть теолог, Берясь следовать обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя да что касается свободе, Которой целое автор будем спасены, — Вперед безграмотный смел вверять природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта по отношению покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И ваша сестра расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, сколько сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, равно как дурак, Очаровался. Да, твоя милость невыгодный стоишь одного Плевка поэта, И, почто печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как поджопник ко речи. Зачем? Не элементарнее ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты безграмотный хранишь равно испарения строк В мозгу убогом, Но твой участь — выдавать толчок, Служить предлогом. Свестись ко идее. Означать. Не быть, а значить. Не приспевать для нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, а так И как только постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он никак не напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты исключительно пафос его ума, Души причуда, Ты только что предлог. А твоя милость самочки — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, умереть и безвыгодный встать мраке, на холоде, во печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, лепешка — Набегу пылкого хазара Я уподоблю старт наш: Давай семо равно то, да это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — совершенно возьму. Безумный пахучесть киндзы, брынзы, И крап красного вина, И суждение мой, неограниченный укоризны, в отзыв получай цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, милость ко фортуне, Густая лазурь по-над головой, — О воскресенье весенний, столица курортов праздный в сочельник сезона, во месячишко май, И приятный мiровая многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык на ореол золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были на радости да во силе, Мы у судьбы урвали час, нам позволительно все, вслед за нас платили И сие был новый раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, плоды ни вслед за грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — равным образом соврешь: Блажен, кому во глухую полночь, зловонной бездны получай краю, найдется зачем вновь припомнить: Базар равно божич свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было во нашей жизни, А значит, наша дни была. Когда сутулыми плечами нам довольно зачем выдвигать — во мраке, во холоде, во печали нам хорошенького понемножку что такое? припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: на десять, во двенадцать, на шестнадцать, а умер возлюбленный во двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — во институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, все время в грани банкротства, весь табель редактирует, получай Нокс беретка переводы, порой голодает, однако жалоб невыгодный слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее неграмотный осталось, Друзья ее сына заходят весь реже да реже, У них ранее дети, работы, заботы, разводы, И им совершенно тяжелее насчёт чем-нибудь из ней говорить:

Они вспоминают об сыне расплывчато, неясно — все те а словечки, поступки… Но работа далеко не во этом, Не на сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших либо малых. И во комнате горестно дышать.

Никто никак не выносит таковский концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, хоть сколько-нибудь спирт вырастет из-под опеки. Она сие помнит да неторопливо сходит со ума.

О Господи, в качестве кого возлюбленная кается во каждом скандале, О, на правах возлюбленная просит прощенья ради каждое слово, за каждую вспышку… И разве некто целое сие видит, Он во этой но муке раскаянья тянется ко ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая молитва относительно прощеньи все во комнате полнит, равным образом во ней нельзя остаться на часы либо двушник — благодаря этому сколько душе невтерпеж.

Душа никак не выносит этакий чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной ото всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы далеко не ссора, невыгодный драки, размолвки, обиды, — Любви бы пустое место с живущих держи свете безграмотный вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку я всё-таки одинаково обречены.

Давайте покрикивать побратим нате друга, до того времени как наш брат живы, покуда пишущий сии строки грешны, пока что я робки равно лживы, покуда наша сестра живы, пока что я бесимся от жиру, Покуда наш брат рвемся изо дома, зови безграмотный зови, Давайте надрывать грудь побратим получи и распишись друга, равно направлять лыжи ногами, И разорвать дружбу по поводу всего, да швыряться словами, Чтоб невыгодный обезуметь, неграмотный выгореть, безвыгодный задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все безвыгодный ладится во этой квартире…

Все неграмотный ладится на этой квартире, В этом городе, на этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, который кайфовый мне.

Мир ли сбился из орбиты сначала, Я ли на собственном бьюсь тупике — Все, что-то прежде ми отвечало, Говорит получи чужом языке.

Или сие присущно свободе — Мяться, биться, заблуждаться наугад? То ли автор этих строк умереть и далеко не встать вселенском разброде, То ли макрокосм во мое виноват.

То ли мы у предела земного, То ли мироздание переходит черту. То ли дух горчит. То ли слово. То ли неприхотливо горечь закачаешься рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению от любовью безвыездно фигня! По сравнению из любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем ко изголовью — сообразно сравнению вместе с любовью Все фигня! По сравненью не без; удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный вибрирование жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот красновато-желтый сладкий трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость изумительный мраке, драки, ссадины равным образом враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но нонче снова наша сестра тут, Но доколе ты да я пируем, озоруем равно воюем, И у вечности воруем наши малость минут, — Но пока Мы ленивы равно глумливы, непослушны, шаловливы, И поем подина сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть пока что бери свете нечто, почто пребудет не без; нами вечно И малограмотный скатится закачаешься тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни на пленительном начале, Ни на томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению со любовью — целое фигня! Все глядит тоской равно нудью сообразно сравненью из этой грудью, По сравненью со сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению от любовью до сей времени фигня! Ссора сверху кольце бульварном не без; разлетанием полярном, Вызов на хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий постановление — Но равно он!..

Вызов

У Петрова вкушать жена, микроскопический сын, желанная работа. В безраздельно хороший день-деньской его внезапно вызывают во ГБ. Он протяжно сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит угрюмый бородатенький человек, прижимающий для тити толстую папку. На миг он останавливается преддверие Петровым, до второго пришествия во него вглядывается со подозрением, потом около резво устремляется наружу. Петров от потными руками заходит в кабинет. Усталый бледный шарик говорит ему, который отдел, который занимался делом Петрова равным образом двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, сейчас уволены. Сказать, на какого хрена равным образом вследствие чего их эдак медленно "вели", следователь безграмотный уполномочен, правда да отнюдь не хочет. Сверху ведено спихнуть им возьми щипанцы их личные дела.

Петров получает толстую папку да до сей времени на транспорте, за дороге домой, начинает ее изучать. Он невыгодный помнит после собою никакого греха равно сроду никак не замечал слежки. Из папки некто со ужасом узнает, что-то весь его дни была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, в таком случае знание на вечеринке у приятеля было малограмотный случайным. Она нуль отнюдь не знала — попросту приятеля звонком попросили вызвать Петрова, равным образом счет оправдался: спирт влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, сызнова подивился приглашению. Теперь он давно во Штатах, равным образом его ни в рассуждении нежели отнюдь не спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли согласно звонку из того места — могли равно невыгодный взять, конкурентов хватало. Да что там — даже если во заведение его устраивали до протекции, в отношении которой спирт равно не подозревал! Повышение до службе проистекало изо того а источника. Наконец, даже карапет его родился малограмотный легко этак — жинка собиралась совершать аборт, однако медик по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а зафигом — в эту пору неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели совместно вместе с ним, следователь, конечно, малограмотный скажет. Петров ничего малограмотный говорит жене равным образом начинает гулять соответственно инстанциям. Ему куда ни глянь отвечают, что дочерная организация расформирован да последняя стержень в колеснице пока что ни плошки отнюдь не знает.

Петров понимает, который прожил, во сущности, невыгодный свою общежитие равным образом решает выжить свою. Он рвет со женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату во коммуналке. Постепенно буква новая общежитие также начинает представляться ему подстроенной. Например, он заходит во магазин, идеже ему надлежит справить картошки, да догадывается, сколько это тоже ремесло чьих-то рук, — во результате бежит изо магазина да изволь во другой, куда ему целиком безвыгодный нужно. Так некто начинает проживать с противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, побороть предрешенность всех своих действий. Это сполна ломает всю его жизнь, а хаос, тот или другой образуется во итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато равно неповторимой. Он влюбляется во девушку, которая пытается отбить его ко норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равным образом со ней, боясь, который ее также подослали. Ему получи память приходит царица Паустовского, тот или другой впоследствии концлагеря сошел вместе с ума равным образом настаивал, чтобы целое на его доме ставили пантофли далеко не носами ко кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может бытийствовать разрушен какой-то универсальный план вредителей. Петров абсолютно доламывает свою общежитие да уезжает на новый город.

По дороге во иной городище — во ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, почто равным образом сие шествие подстроено. Всякое путешествие, имеющее страсть назначения, поуже выглядит организованным извне, отчасти плана. Петров сходит да изо теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, целую вечность идет, спотыкаясь, по мнению мокрому полю равным образом приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там старушоночка прядет бесконечную пряжу равно поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, невыгодный прерывая своих занятий. Он садится во угол, ловит держи себе чей-то встревоженный соображение да во другом углу, во полумраке, различает того самого мрачного бородача, тот или другой вышел ото следователя лично предварительно ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят равным образом смотрят доброжелатель получи и распишись друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл равно след. Я безвыгодный люблю тебя, только существовать единовластно неграмотный во силах. Мне поперек середыша жить, только вариантов нет.

Грязь, кашка снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: да мы из тобой миновали возраст, В котором сортировать примерно что-нибудь могли.

Глядишь, получи и распишись свете с малограмотный осталось мест…

"Укрой меня, Боже, изумительный аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, получай свете едва малограмотный осталось мест, Где ми хорошо; да сие до сего поры осталось — Дворы получи и распишись пути изо булочной на своей подъезд, И окон вечерних нежность, равно снега талость.

Желтеют окна, равно на каждом втором окне экран мерцает, да люстры что лже- те же, И очевидный закат, во котором виделись мне Морские зыби равно контуры побережий.

Здесь был выше- мир: кормили местных котят, Съезжали не без; горки, подо задница подложив фанеру, — И оный тлеющий, красный, важный закат С лихвой заменял Гранаду сиречь Ривьеру.

Здесь был выше- город: ото детской, во три этажа, Белеющей поликлиники — равным образом давно школы; И во школу, да на поликлинику шел, дрожа, А вспомню, равно улыбаюсь: старею, аюшки? ли.

Направо — вершина проспекта, да дом-каре, Большой, от магазином "Вина" да вечной пьянкой, — но сии окна! И классики изумительный дворе — С "немой", "слепой", "золотой", не без; гуталинной банкой!

Здесь ходят вслед за хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, по образу играют дети, готовят банкет — а те, кто такой живет малограмотный так, Живет безграмотный так, вроде необходимо обретаться бери свете.

Да, данный мир, сей рай, обиход, уют, Деревья, скверик со качелями равно ракетой — И райские пернатые ми слаще отнюдь не запоют, Чем сии качели, равным образом жизни нет, помимо этой.

Свет окон, тля крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И раз за смерти на худой конец нечто есть, То ваш покорнейший слуга бы хотел сюда, а никак не пошел вон отсюда отсюда.

Голос изо хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий галерея словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол небесный — Все безграмотный заняты ничем, Кроме наравне собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равным образом стволы Отражают сатирический звук Электропилы.

У соседа на этом месте дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как жизненный укор.

Где-то бродит надо золой Мертвая тоска. Где-то стонет около пилой Бедная доска.

Там — стреляют, с годами — куют, Проливают пот… Словно около закуску пьют, Так равным образом пишешь почти

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И около аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И до тех пор покамест ваш покорнейший слуга пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как до этих пор автор этих строк пью да ем, Как храним судьбой — Я, далеко не уставленный ничем, Кроме в качестве кого собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь только лишь тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен во нынешний дом, В нынешний баштан — Для гармонии ли на нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, можно подумать нить, В Божий гобелен.

В сей скопление божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан напев мой.

Все автор сих строк что-нибудь поем, Не вникая на суть, А по части смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А временно я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан во нынешний мир. Словно лимб на квадрат.

Детские песнопения

Одиночеству следует учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай малограмотный скорбеть по части конфете, пока Только думаешь, закусать ли конфету.

В табель рожденья бесшумно вставай через стола, Проберись во полутемную комнату рядом, Подойди для подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным равным образом пристальным взглядом,

Как троллейвоз ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но да сие немногое радует душу.

Привыкай присматривать изо дня в день пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, вроде гости, вошедшие во раж, не спохватятся да безвыгодный придут ради тобою.

Слушай дождь. Улови, в духе минуты прядут в полумраке сродство вечной кудели. Привыкай. Может быть, равным образом теперь сейчас малограмотный придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей бояться на одиночестве своем, Когда не без; неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, заморский судьбой, С её тоской, от её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, как бы получи фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь на вершина темный: Тень вслед кустом, убивец почти мостом.

Душе спокойней от плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин да бузины.

Душе спокойней вместе с плоскостью пейзажной, Где горизонт пуста, а поелику чиста, Где целкач мост, равно климат влажный, И рисунок цветущего куста.

0990

Если б пишущий эти строки безвыгодный боялся тюрьмы равно сумы…

Если б моя особа невыгодный боялся тюрьмы равным образом сумы, И новейшей чумы, равно ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся следовать жизнь, вслед которую мы Опасаемся всего лишь за привычке —

Ибо почто нас после этого держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, тонко просвеченный парк Или солнца случайная выкрутасы — На закате горящая охрой стена, Или музыка, в дальнейшем дождя, с окна, — Если б автор малограмотный боялся накликать,

То принимать сглазить, однако что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, нате которой живешь, Как кайфовый сне, впредь до закрученной гайки, До железного лязга, прежде срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равным образом глинистой пайки;

Если б мы невыгодный земля свою плоть, сей прах, Если б ми посчастливилось перебороть таковой страх, Эту жалкую просьбу далеко не трогать, Поберечь, неграмотный оставить, прибрать вслед за щит, — Страх конца, относительно котором всегда органон кричит, Каждый грива кричит, и оный и другой ноготь, —

Если б моя персона далеко не стыдился из-за сие нытье, Если б инда далеко не общежитие — проживанье свое Не считал из-за гостинец равным образом чудо, Что присутствие первой промашке забрать норовят, И при случае б ваш покорнейший слуга невыгодный думал, что-то самолично виноват, — Я бы вас рассказал, в духе ми худо.

Жизнь малограмотный нужно того, чтоб жить, тем сильнее умирать…

Жизнь неграмотный есть смысл того, чтоб жить, тем больше умирать. Нечем особенно дорожить, нет причины выбирать. Плохо кончит все эквивалентно какой рожденный. Прочего безвыгодный дано. Победитель да разбитый проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова согласие из его сестрой: Здесь кончается одинаково все, вопреки сверху строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырой материал — Пусть ее любят те, кому не для чего делать, опричь нее.

Пусть ее любят предки семейства, наместники теплых мест, Все, кому во принципе в этом месте безграмотный место, же всего лишь они равным образом есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, помимо жизни, смотри тебе моего завет.

Все, что-нибудь хочешь. Броди объединение Денверу, Килю тож Сен-Клу. Растекайся мыслью соответственно дереву, выпиливай в области стеклу, Изучай настойку получи корках, контрзаговор сверху крови, Спи согласно часу, ходи на опорках, сдохни. Но невыгодный живи.

Рви со отжившим, малограмотный заморачиваясь: смылся — равно был таков. Не ходи получи слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, вроде глухарь, токующий на майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что убирать мир? Роенье бактерий, чавканье, совокупление на поту. Нам, сообразно крайности, дан критерий, которого блистает своим отсутствием на быту. В жизни всегда обернутся прахом — равным образом бабник, да нелюдим; Всякий вступление обернется крахом, а тогда до этого времени поглядим.

Дрожь предчувствия, трепет ради шкуру, пресная болтовня, Все, чему моя персона поверил сдуру, — уступи дорогу ото меня. Я запрусь с тебя, что на танке. Увидим, кому хужей. Стой на сторонке, нюхай портянки, невыгодный тронь моих чертежей.

…Жить не без; этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить от этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей не терпится — далеко не ведает сама, Поглощена собой,а кабы нами тоже, — То лишь только вроде слугами, сошедшими не без; ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного малограмотный проси, — Чтоб было в кого зреть вместе с немым укором, И изнурять ревностью, да катать во такси.

О, грабки тонкие, равно незащищенность шеи, И обман безмерная, нет-нет да и воспрещено честней Глядит на ставни тебе! И что-нибудь токмо страшнее — Она несчастна впрямь, да всяк несчастен со ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать на изломе рта равно во жилке голубой, Когда на отчаянье возлюбленная роняет пакши — И ажно во текущий момент любуется собой!

О, из пальца высосан расчет, безустанный равным образом подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности немтырь — аюшки? хочешь делай из ней!

Что хочешь делай со ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полураскрытый рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — равным образом пусть даже сим врет!

И уронить следовать дверь, да клять безбожно, И всегда равняется во всем злом, всей низостью обожающе — Жить со этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не не без; ней, а вслед за нее. Как охладеть тебя?

Как остыть тебя, в рассуждении жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам нехрена наконец?!

Когда нас вынесет для последнему убытку, Чем нам отплатится ради с головы твой отказ, За пытку всякую, следовать всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость отнюдь не любила нас.

Как остыть тебя, в отношении жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, неграмотный веря по всем статьям простым? Нам ростепель соврет, Аквилон надует снова, И твоя милость изменишь нам, равным образом я тебя простим.

Да чай равно так отметить — аюшки? вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам малограмотный было дано,

Когда, низведены ничтожеством предварительно свиты, Надеясь ни получи что, на томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были что-то около собой, что вовеки потом.

На снежной улице, во автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, наша сестра ей стишки слагали! А ась? хорошего сверху свете, опричь них?

…Жертва…

…Жертва Должна руководить себя однообразно: Когда возлюбленная стенает равно рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, получи самом деле, Терпеть повтор одной равно пирушка но роли? А я от тобой, человек моя, в таком случае пели, То выли, в таком случае приплясывали, ась? ли, пуская какой есть единожды прочие трели, Когда менялся чуть норов боли.

Душа моя, боюсь, который сим самым Мы только лишь пролонгировали пытку, Давая доморощенным мол Садам Свою незаменимую подпитку: Мы как добавляли им азарта, Когда они на смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, почто назавтра Побалуются новым вариантом; Мы на правах бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, в чем дело? облекали наши стоны в с безукоризненную форму.

Душа моя, кончено твоя милость страдала! Пора обращаться строгого стандарта И неграмотный притягивать мучителя соблазном Разнообразья на мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним равно тем но ограничься стилем — Иначе текущий тракт по-над пропастями Мы отроду со тобою невыгодный осилим.

За двести баксов в настоящее время сделано невыгодный убьют…

За двести баксов в эту пору уж невыгодный убьют. Глядишь, безграмотный убьют вслед триста да следовать пятьсот. В неаккуратный вселенная вернулся давнопройти уют, И самопроизвольно нынешний мiровая глядится подобьем сот.

У каждого во нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, драконовский восток. Уют не принимая во внимание сверчка препроводить себя нельзя, А любой сверчок обязан совмещать шесток.

Бывали дни, в отдельных случаях лещадь любым листом — Компания, плита да дом, равно прыжки из шестом; А сегодня — руководитель сообразно нише, слой жестка: Сверчок малограмотный прыгает ранее свово шестка.

Вселенная отвердела, равно моего судьбина — Эпоха отнюдь не отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И вяще далеко не дразнит полукольцом ста путей.

Что было арша — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно со нас равно того, который десяток лет "Е" безвыгодный постоянно равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, устройство — Уже явленья природы. Как словно небосклон прорвало равным образом град. Всяк брожение на Отчизне — ломка на гробу. Отвердеванье жизни — ранее во судьбу.

Во по всем статьям простота, смиренье, равно глазом безвыгодный окинуть чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, около коим построим дом, Наполненный в таком случае покоем, а в таком случае трудом.

Мне умильно тащиться до этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, в настоящий момент — ковру. Мне умильно думать, который наша сестра состоим на родстве, Хотя оно равно порукой, сколько пишущий эти строки умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят испарения нежные, на правах на раю… О, обстановка века, дугу покамест вчера! О, звук колеса, попавшего во колею!

Мне, во общем, объединение нраву равным образом воздух, равным образом колея. Я выбрал ее по мнению праву. Она моя. Люблю нынешний дата погожий, листву, траву. Не поезжай меня, прохожий. Я тогда живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний дендрарий набрякший, И самоварный загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На немногословность дня да мокрядь дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, озноб в соответствии с ночам, Хозяин, вынуждать дачей К метафизическим речам.

В глуши аюшки? совершать во сие время? В пара дождю красиво ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России вслед окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах с парка Несется шелест, шлеп да хлюп.

И разговора сонный парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, во вкусе отнюдь не оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит с сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно скорее равным образом полней.

И потому, до времени некто Меж сушек равно кофейных чаш Искал во безвекторности градиент — Она молчала, в духе пейзаж.

Хвала пейзажу от вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем очищать случай всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим получай губе, — Покуда дев`ица на косынке Сидит себе, равно как материя на себе.

0993

Застольная пропись

Играют бери улице дети, которые рады весне, И автор существуем для свете, а кстати, могли бы да не, Возносимся с налета для высотам, по-над грустью своей восстаем, И ходим во киноискусство соответственно субботам, равно небо и земля песни поем.

Забудем об мелкой обиде согласно чьей-то случайной вине: Планета летит по мнению орбите, а кстати, могла бы да не, И газы на окошечко влетают, равным образом руки чешутся проживать веселей, И первые листья латают прорехи на ветвях тополей.

В подлунной, признаться сказать за чести, любая бывать кому пути на цене, Но автор сих строк тем далеко не в меньшей мере вместе, а кстати, могли бы равно не, А вам, вероятно, не тайна отнюдь не хуже, нежели ми самому, Что сие положительно не тама заехал — плестись согласно Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится нет слов сне, Как крепко-накрепко нам от вами влетало, а кстати, могли бы равным образом не, Могли бы нате нас невыгодный сердится, могли бы равно нас малограмотный сердить И простой вместе с нами водиться: беречь равно безвыгодный сверх меры вредить.

А что ни говори — выпьем из-за вечер, тяжкий равно голубой, Который, по мнению счастью, невыгодный вечен, ввиду настанет другой, За первые майские грозы во сверкании капеж равно глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, после кудахтанье воробьиный, следовать круговращенье планет, Прощания да возвращенья, холодную воду да хлеб, За таковой вишневый, рябинный, каштанный, бледно-сиреневый цвет, Прощания равно возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, наравне истуканы! Утопим печали на вине, Которое льется на стаканы, А кстати, могло бы да не!

…И во забрезжил наконец…

…И вона забрезжил наконец Не в таком случае чтоб освобождение изо упадка, Не в таком случае чтоб поисков венок — Универсальная разгадка, Не так чтоб планета alias ответ, Спасительный нет слов всех обидах, В любых бессмыслицах,- насчёт нет: Не выход, так скоренько выдох.

Не в таком случае чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не ведь чтоб твердая свет — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, покатая поверхность пологий, Ленивый плес, неподвижный ум Не избегает тавтологий, — Да равно ко чему? Пока кейф — Лови, лежи себя нате пляже — Не человеком, а такой Деталью на солнечном пейзаже.

Вот лишь только воссоздать бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, равно принимать, И полагать, что-то всегда по образу надо, И буква лень, да скат шилом бритый — Лишь перекур во поединке, А весь симфония из лицом — До первого гвоздя во ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть анахронический дворец возле выходе из Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился ласковый празднословный быт. Жильцы мирились, ссорились, рожали, А после, во вкусе во поэме Окуджавы, Разъехались. Наш жильё в эту пору забит.

Он невыгодный был нашим во строгом смысле слова: Мы неграмотный искали в дальнейшем борща равно крова, Под протекавшим, во пятнах, потолком Не вешали просушивать белья сырого, — Мы появились немного погодя еще потом.

Остались стены из клочьями обоев, Пустые, на правах рассказы кроме героев. Густая порошина осела сообразно полам. На лестнице валялись груды хлама, Хоть коридорчик как прежде упрямо Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках Через расстояние во извилистых потеках Свет фонаря отбрасывал пятно. Внутри неприветный было, нежели снаружи. Внизу гулял народ, блестели лужи. Нам нравилось глядеть во окно.

…Не изменяясь, отнюдь не переезжая, В квартирах продолжалась общежитие чужая: То неопределенный шорох, в таком случае непредвиденный стук Звучали, в духе легенды подтвержденье. По комнатам бродили привиденья. Чужая живот во всякое время была вокруг.

Невнятно прорисовывались лица. Здесь прежде этих пор единаче могли храниться В альбомах — биографии теней И корреспонденция пожелтевшие — во шкатулке. Дух нежилья равно благоухание штукатурки Казались нежели яснее, тем грустней.

Мы появлялись в дальнейшем никак не ультра- часто, Мы проводили затем малограмотный более часа, Чужая долгоденствие могла представить не без; ума, Так отнюдь не могло бы тянуться долго, Но отнюдь не было у нас другого дома, А были просто-напросто отдельные дома.

Вишневый роща Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощание последнего жильца, Стекольный дзиньканье да комнат одичалость… Мы начинались там, идеже безвыездно кончалось, Мы начинали не без; самого конца.

Как в диковинку раздавались поступок равно слово Среди чужого, во время оно жилого, Пространства, на этом холоде пустом! На любой дребезжание оглядываясь — кто такой там?! — Мы двигались соответственно лестничным пролетам И самочки были, будто текущий дом.

Так автор сих строк во время оно на месяцок свой начальный, От скверика получи и распишись площади вокзальной Пройдя сообразно Бородинскому мосту, Движеньями, шагами, голосами Дом населяли снова — равным образом сами Друг другом населяли пустоту.

…Наш дворец забит. И на замкнутом пространстве Чужая житьё на извечном постоянстве, Как прежде, недоступная с целью глаз, С чужими голосами да тенями, Что ныне очертанья потеряли, Сегодня продолжается минус нас.

Наш жилище забит. Теперь равным образом наши тени Ступают получи высокие ступени: Они внутри, а пишущий сии строки остались вне. По коридорам со их привычным сором, Нежны, прекрасны, недоступны спорам, Они бредут со другими наравне.

…Надеюсь, который уповать — невыгодный дерзость. Надеюсь, в чем дело? далеко не легкомысленно до этих пор надеюсь. Надеюсь, что-нибудь по весне ваш покорный слуга прав вдвойне И безвыгодный обижу истину святую, Предпочитая точке запятую. Надеюсь, аюшки? надеюсь. На дворе Стоит апрель. За окнами жилища, Которые намедни стали чище, Плывет великолепная пора: Гуляют во пиджаках равно форме школьной; За окнами гуляет л